Наталия Мазова
Исповедь Зеленого Пламени

OCR and Spellcheck: Andy Kay
«Мазова Н. М. Исповедь Зеленого Пламени: Роман»: Вече; М.; 2002
ISBN 5‑94538‑114‑4

Аннотация 

Она родилась в мире, который жители других Сутей называют Тихой Пристанью — кто‑то слегка пренебрежительно, а кто‑то и с оттенком зависти. Уже восемьдесят лет этот мир, неспешно движущийся по пути технического прогресса, не знал войн, но его жителям пришлось заплатить за это высокую цену, введя жесткое ограничение рождаемости.
Девушкам, не прошедшим тест, никогда не доведется испытать радость материнства, молодые люди будут отворачиваться от них, ибо «кому нужна женщина, не способная дать жизнь детям»? Поэтому когда у болезненной девочки Линды, практически не имеющей шансов пройти отбор, открылся дар «моталицы», странницы по мирам‑Сутям, она покинула родной Ругиланд без особого сожаления.

Наталия МАЗОВА
ИСПОВЕДЬ ЗЕЛЕНОГО ПЛАМЕНИ

Проза Наталии Мазовой относится к редкой разновидности фантастики — эзотерической фэнтези. Странствия «моталицы» и магички по экзотическим мирам, ее приключения и битвы скрывают под собой глубинный смысловой слой. Этот слой насыщен символами и знаками. Прежде всего, именно к ним стоило бы приглядеться читателю. Тогда ему удастся расслышать шепот стихий, прочитать вязь, оставленную кругами сильных на глади мироздания и зашифрованную Наталией Мазовой.
Дмитрий Володихин

ЧТО‑ТО ВРОДЕ ПРОЛОГА…

1

…Она пришла в себя уже в коридоре. Все та же молоденькая медсестра с выражением профессиональной скуки на накрашенном лице похлопывала ее по щекам. 
— Ну все уже, нечего, нечего, — приговаривала она, даже не пытаясь изобразить сочувствие. — А рожать как будешь? Еще больнее… 
Она попыталась сесть. Получилось с трудом. 
— Не ваше дело, — отчеканила она прямо в лицо медсестричке. — Если буду… У вас‑то с этим никаких проблем нет — скольких вам можно, двоих или троих? 
— Да как ты смеешь!.. Девчонка, соплячка… 
Скрипнула дверь, из кабинета как‑то бочком выбралась мать. Черты ее правильного лица словно присыпала пыль безнадежности. 
— Одевайся, горе мое, — только и сказала она дочери, и та сразу поняла: шансов нет. Истаяла последняя надежда, и через год ее ждет неизбежная Операция. 
Всю дорогу домой мать молчала. Она тоже молчала. Режущая боль между ногами была нестерпимой, но она уже привыкла к тому, что не заслуживает жалости. Очень хотелось плакать, она сама не понимала, что заставляет ее сдерживаться. 
Уже в лифте мать повернулась к ней и бросила звенящим от слез голосом: 
— Только попробуй теперь не кончить школу с медалью! Не поступишь в институт — отец тебя кормить не станет, можешь мне поверить! 
Отец… 
Дома она, дождавшись, пока мать скроется на кухне, а сестренки рассядутся перед телевизором смотреть очередной сериал, тихонько извлекла из стола, из‑под груды старых писем и заранее заготовленных открыток, старую фотографию. 
У припорошенного снегом парапета древней Плескавской крепости стоял, полуобернувшись к ней, молодой человек с сильно вьющимися волосами цвета меда, с неуловимой смешинкой в прищуренных золотых глазах. Голубая спортивная куртка, на шее цветной платок — так одевались лет пятнадцать тому назад… Мать прятала от отца эту фотографию — и не без оснований. 
Отец… Кто ты и где ты, Лазор Угнелис, МОЙ настоящий отец? Меньше месяца длился этот головокружительный роман ее матери — ровно столько, на сколько была путевка в Гинтару. А через восемь месяцев, аккурат в день ее появления на свет, пришла телеграмма: «ABE МАРИЛЛИЯ ДЕВОЧКУ НАЗОВИ ЛИНДОЙ». 
Откуда он знал, что это будет она, а не сын? Как угадал точный день — день святой Элеонор, хранительницы Гинтары? 
В любом случае, папочка, кто бы ты ни был, хоть демон‑хва из когурийской сказки — но отсутствие твоего генотипа в окружной поликлинике поломало твоей дочери всю жизнь. И так‑то, как дочери неизвестного отца — не больше одного ребенка. А прибавить сюда телосложение — родилась‑то на месяц раньше срока, вот всю жизнь и не хватало десяти процентов до минимальной нормы веса — да еще и болевой порог пониженный… 
Никто и никогда не возьмет ее замуж. Кому нужна женщина, не способная дать жизнь детям?! 
Из комнаты донесся дружный смех сестренок. Вот ужу кого не будет подобных проблем — все три прекрасные ругианские телочки, спортивные, с хорошей родословной и звучными кличками, взятыми все из тех же сериалов: Маэстина, Дзидра, Альдона… Леопольд Ковенски великолепно делает все, за что ни возьмется, в том числе и дочерей. 
Другое дело — она, старшая. Угнела. Ни лыжи, ни велосипед, ни даже танцевальная студия… И кому нужна теперь ее хваленая красота, единственное, кроме имени, отцово наследство? Красота, уже год как ставшая несомненной и обещавшая развернуться в нечто большее… 
А впрочем, известно, кому. Красивая женщина, любовь с которой не оставляет последствий… 
За окном темнело. Она взяла со стола зеленую свечку в форме белки, символа этого года. Оглядываясь на дверь, коснулась пальцами фитиля — и тут же над свечкой вспыхнуло маленькое дрожащее пламя. 
Угнела! Она гордилась этим и тем, что внешностью удалась в своего непонятного отца. И ни за что и никогда не променяла бы его имя на респектабельно звучащую фамилию Ковенска. 
Она полезла на стул, желая поставить свечу повыше, — и снова резанула острая боль между ног. 
— Ненавижу! — исступленно воскликнула она, стоя на стуле и держа свечу в протянутой руке. — Ненавижу этот гребаный Ругиланд! И президента Виторию ненавижу с ее проклятой программой сохранения генофонда! И все это благополучное семейство Ковенски тоже ненавижу! И ящик ваш с идиотскими сериалами, и институт, и вообще химию нашу наследственную, и весь этот мир!!! Господи, если ты действительно есть, скажи — неужели нигде в мироздании нет места, где я смогу жить так, как я, а не как надо им?! Хочу туда! Хочу! 
(Тогда она еще очень легко бросалась этим словом — «ненавижу», ибо было ей лишь неполных семнадцать лет. Всем нам в этом счастливом возрасте хотелось умереть как можно более красиво и посмотреть, как наши близкие будут плакать над нашим гробом…) 
Она резко дернула вниз руку со свечой — и вдруг замерла ошеломленно, глядя расширившимися глазами на повисшую перед ней в воздухе… трудно сказать, что это было. Словно комната, тонущая в полумраке, была всего лишь изображением на холсте, но кто‑то полоснул по холсту ножом, и в разрезе проглянуло небо, сияние дня… 
— Что это? — выговорила она растерянно. И словно отвечая на этот вопрос, перед ее мысленным взором нарисовалась картинка: лес, поляна у ручья, над которым склонились рябины с едва начавшими желтеть ягодами… а на траве у ручья сидит маленькая девочка с глазами в пол‑лица и играет на флейте печальную песенку. 
Она поставила свечу на стол. Еще раз оглянулась на дверь. «Лживая, коварная змея! Знай же — он мой и только мой!» — донесся истеричный женский вопль телевизора. Светлый разрез дрогнул, словно испугавшись, но никуда не делся, наоборот — вроде бы стал еще шире. Ей показалось, что туда можно протиснуться… 
Она протянула руку к полке, сняла оттуда заветную тетрадку, на обложке которой большими корявыми буквами было нацарапано: «МОИ СТИХИ. ХИ‑ХИ!» Вырвала последний чистый лист и торопливо вывела на нем: «Мама, я пошла погулять, постараюсь вернуться к ужину». Еще секунду помедлила, затем засунула тетрадь за ремень штанов, зажмурилась… и шагнула со стула. 
Она не знала, что больше НИКОГДА не вернется в эту комнату, в которой после ее ухода ничего не изменилось. Вот только свеча погасла сразу же, как только за ушедшей по закону Истока затянулся разрыв ткани мироздания. 

2

Стражи на лестнице, ведущей в Башню Теней, нервно поглядывали на восток — оттуда на Город надвигалась дождевая туча, а над лестницей не было ни навеса, ни магического щита. Не очень‑то весело стоять в карауле, когда на тебя обрушиваются холодные потоки дождя, за две минуты выпивающие тепло тела… 
Порыв ветра закрутил на асфальте высохшие чешуйки тополиных почек и хлестнул непонятно откуда взявшимся песком по щеке Дэлва. 
— Пойдем, что ли, внутрь, — бросил он Гиару. — В конце‑то концов, мы не почетный караул, а Стражи, встречающие гостей. А какие гости могут быть в дождь… 
— Погодим еще, — отозвался Гиар. — Хлынет, тогда и спрячемся. Откуда ты знаешь, может, кто‑то из них движется сюда за Именем, — он повел пленом в сторону нескольких торопящихся куда‑то прохожих. — Например, она. 
Гиар, как всегда, не ошибся. Девчонка лет восемнадцати, что на ходу откусывала попеременно от двух порций мороженого разных сортов, остановилась на нижней ступеньке лестницы, с вызовом глядя на Стражей. Ветер трепал за ее плечами плащ цвета ржавчины, который очень хотелось назвать занавеской. 
— Это сюда надо входить за Истинным Именем? — неловко осведомилась она у Дэлва. Вид у нее при этом был наглый. 
— Сюда, — ответил тот мрачно. Его раздражали розовые капли тающего мороженого, которые девчонка роняла на ступени лестницы и на свои башмаки, раздражали эти ее башмаки, не чищенные, вероятно, с момента покупки. — Только, ради всего святого, сначала доешь, а потом входи! 
С той же удивительной смесью неловкости и наглости она уселась на ступеньку лестницы и принялась спешно долизывать свое мороженое. 
— Что, очередной притон разогнали? — ядовито осведомился Гиар, глядя на нее. 
— Хы о хем? — отозвалась та с полным ртом. 
— Ну это ваше пристанище свободных странников, не желающих регистрироваться в Кругу Света, — пояснил Гиар. — Для новенькой ты слишком много выпендриваешься. 
— Не понимаю, о чем ты, — девчонке наконец‑то удалось проглотить то, что мешало ей говорить. — Я из ведьминской школы, меня наша Пэгги сюда пинками погнала. Впрочем, я и не противилась. Надо, значит, надо. 
— Ну это еще ничего, — вздохнул Гиар. — Ладно, Цель ясна, Имени пока считай что нет, а вот Суть назови. 
— Суть? 
— Имеется в виду мир, из которого ты пришла. 
— Одна из Сутей Города. Вы называете ее Тихая Пристань. 
— Знак Тельца… — задумчиво протянул Дэлв. — Тогда понятно, откуда ты взялась такая… непричесанная. Не так уж часто к нам заносит людей оттуда… 
— Редкая птица долетит до середины Реки, если она от истока летит, — девчонка покончила с мороженым и принялась облизывать свои тонкие пальцы. 
— Если она летит по Закону Истока, — уточнил Дэлв. — Иди, регистрируйся, ведьма, — и уже в спину ей, взбегающей по лестнице: — Между прочим, серебряная помада тебе совсем не идет. У тебя ведь волосы с золотинкой… 
Обернувшись, девчонка показала ему язык. 

Зал был погружен в полумрак. Только в уголке желтела небольшая лампочка над столом, за которым сидела маленькая некрасивая женщина в строгом лиловом одеянии. На столе лежала громадная раскрытая книга в деревянном переплете с золотыми застежками. Рядом из чернильницы торчало перо неопознанной, но, судя по всему, очень красивой птицы. 
А в центре зала на полу лежал Круг Света, падающего непонятно откуда, — сколько ни задирай голову, не увидишь его источника, нет там ни прожектора, ни окна в потолке. 
Мистика… Как и все здесь. 
Девушка в плаще цвета ржавчины остановилась у самой границы света и тени, с немым восхищением оглядывая пространство зала. Казалось, она вот‑вот взлетит под потолок, туда, где уже кружил беспокойно ее неискушенный взгляд. 
— Подойди сюда, — раздался за ее спиной голос женщины в лиловом. Девушка поспешно повиновалась. 
— Меня зовут Ударда, я Хранительница Круга, — важно представилась маленькая женщина. — А как зовут тебя? 
— Зовут Эленд, — тихо ответила девушка. — Паспортное имя — Линда‑Элеонор Угнела, но паспорт не из этой Сути. 
— Понятное дело. Откуда родом? 
— Суть Тихая Пристань, версия Города, именуемая Дверис — столица Ругиланда. 
— Точный срок, который ты уже мотаешься по мирам? 
— Одиннадцать месяцев. За это время домой не возвращалась ни разу. 
— Многовато, прямо скажем, для автономного странствия… У тебя что, есть какой‑нибудь покровитель в Сутях? 
— Да, Маргарита, княгиня Эсхарская, глава так называемой валлийской школы ведьм… А зачем вы все это спрашиваете, вы же ничего не записываете в книгу! 
— Твой приход означен в небесах, — непонятно ответила Ударда. — Перед тем как войдешь в Круг, советую оставить снаружи те вещи, о потере которых ты пожалеешь, — ибо Круг переделает тебя по Изначальному Замыслу, и ничто не уцелеет в зеркальном водовороте. 
— У меня вроде ничего такого нет, разве что пояс с деньгами… — девушка расстегнула упомянутую вещь и осторожно положила на книгу. — Ничего, если он тут полежит, пока я… 
— Пусть лежит. Иди. 
На мгновение она замерла у границы светового пятна, тронув его носком башмака. Ничего не случилось, но появилось странное ощущение яркого света и сильного ветра, бьющего в лицо. Протянула руку — пальцы словно налились серебром — и лишь тогда посмела ступить на освещенное пространство. Ярко вспыхнула в луче ее тонкая фигурка, освещенная со всех сторон, — но черный зрачок тени не перерезал радужку Круга Света. В этот миг она показалась Ударде стоящей на ладони Того, Кто сотворил свет и все мироздание, как бы его (или ее?) ни звали. Медленно, как на странной сцене, она опустилась на одно колено в центре Круга… 
А потом… 
Она подняла голову. Зала не было. Вместо этого вокруг нее плясал поток каких‑то странных образов, словно она очутилась в зеркальном вращающемся колодце. Что‑то неуловимо проносилось в окружающем ее изогнутом зеркале, и ей казалось, что она все видит и понимает, но только — вот беда! — нет в человеческом языке таких слов и понятий, чтобы адекватно об этом рассказать. Странные образы рождались в ее мозгу и тут же исчезали, как будто волны смывали их с кромки прибоя. 
Случайно опустив глаза вниз, она увидела, что стоит на ковре из опавшей осенней листвы. Откуда, ведь сейчас май? Она опустила руки, желая коснуться этих странных листьев и убедиться, что они не иллюзия, не световой эффект. Почему‑то это было очень важно. 
И тогда зеркальная пляска‑бред прекратилась так же внезапно, как и началась. Она увидела свое отражение… Свое? 
Молодая женщина в зеркале была как минимум на шесть‑семь лет старше стоящей в кругу, если вообще можно было говорить о ее возрасте. Темные волосы, стекающие ей на плечи, отливали сразу золотом и медью, а изумрудные глаза были ярче камней в головной повязке. Одета она была в темно‑зеленое платье причудливого покроя, расшитое осенней листвой всех цветов по краям подола и выреза на груди. Тонкая, терпкая красота ее была подобна осенней горечи, запаху хризантем, вкусу изысканного вина… И та, что стояла и смотрела на это видение, поняла, что видит в ее лице свое собственное, но куда более изящно отделанное — всю свою жизнь она подсознательно хотела быть именно такой, но не знала, как. Она робко улыбнулась — и та, в зеркале, улыбнулась ей в ответ задорно и лукаво. 
Осмелев, она волной подняла руки, повела плечами, изогнула тело в танцевальном движении — и прекрасное отражение с готовностью повторило то же самое, радостно сверкая глазами. Тогда она протянула руки вперед — и поняла, что не видит их. Невидимые руки коснулись зеркала… прошли сквозь него… и вот это уже ее руки… мои руки в зеленых рукавах, перетянутые у запястий тонкими золотыми цепочками. 
«Кто ты?» 
«Я — это ты».
«А кто я? Как меня зовут? Кто я такая?» 
«Эленд!» — заметался меж зеркал звон колокольчика. «Эленд… Элен‑дис, Элен‑дис Ар‑гиноль…» Мое Имя — Элендис Аргиноль, Эленд Крапива.
Улыбка из зеркала — золотой отсвет августовского заката. В ней непривычная, бешено веселая, бесстрашная сила: ну же!..
ДА — ЭТО Я…
И Она шагнула в меня… я шагнула прямо в стекло, в свою полноту, желая обрести ее отныне и вовеки, и вот это медное и зеленое уже не отражение, а я, я сама, с язычками зеленого пламени, вспыхнувшими на миг у меня над бровями…
«Не сейчас», — громко сказал где‑то во мне внутренний голос. «Ты станешь ею, но до этого еще надо дожить. Только жизненный опыт увенчает тебя этой пламенной короной, а пока…»
А пока я стою за пределами Круга Света, та же, что пришла сюда с недоеденным мороженым, и бесконечно иная, словно ступила в Круг рисунком на стене, а вышла из него трехмерной и живой. И снова на мне совсем другие одежды — бледно‑зеленые, светящиеся…
Я поворачиваюсь к столику с книгой и вижу вышедшую из‑за него Ударду, чьи глаза как‑то странно блестят в полумраке. Сейчас видно, что она сильно припадает на левый бок, словно одна нога у нее короче другой. И я угадываю по ее лицу, что она и сейчас видит на моей голове ту корону из зеленого пламени.
— Держи, — она с поклоном подает мне мой старый пояс с деньгами. — Теперь ты можешь назвать мне свое Имя.
— Мое Имя — Элендис Аргиноль, — говорю я и слышу, как изменился мой голос, как чисто и свободно он звучит…
Когда я выхожу на улицу, первые капли дождя как раз целуют разгоряченный асфальт. Те Стражи, что дразнили меня у входа, уже успели переместиться на верхнюю ступеньку лестницы, под крышу, но стоят все в той же торжественной стойке. Как только я оказываюсь между них, оба вскидывают мечи, салютуя мне. А я так переполнена торжеством — свершилось! — что принимаю это как должное.
Мое Имя — Элендис Аргиноль!..

Часть первая
СТУПЕНИ К ИНИЦИАЦИИ

Молчи, когда звучат мои Слова
И платье вьется по ветру, как знамя,
Но после — губы отыщи губами
И дай забыть, что снова не права!
Трава и пламя. Пламя и трава… 

…Иногда, в такие минуты, как сейчас, я остро ощущаю всю невероятность той жизни, которой живу, и поневоле закрадывается мысль, что, может быть, и не было ничего подобного, просто все это придумала от тоски некрасивая молодая женщина, которой сильно за двадцать, каждый день убивающая жизнь на идиотской работе, которая непонятно кому и зачем нужна, просто обобщенная «работа», никакого отношения не имеющая к когда‑то полученному высшему образованию, и образование это тоже никому не нужно — ни ей, ни ее поклонникам, которые сменяются со скоростью времен года и упорно не желают становиться мужьями, и если бы не эта придумка, то жизнь было бы катастрофически нечем заполнить, потому что уже и так каждое утро при пробуждении хочется задать вопрос — а зачем я вообще проснулась, а больше ничего не хочется, только заснуть и больше никогда, никогда, никогда не просыпаться, остаться в придуманном мире; впрочем, нет, такие женщины придумывают совсем другое, даже если настолько умны, чтобы не удовлетворяться дешевым счастьем из сериалов, они воображают себя прекрасными королевами или, если хочется перчику, то куртизанками, и дальше все по схеме — наряды, поклонники, звон шпаг и прочие прелести, вычитанные из псевдоисторического чтива, и обязательно высокий брюнет с серыми глазами и графским титулом, куда ж без графского титула, и влюбленный, как водится, по уши… знаю, знаю… а на меня у нее бы фантазии не хватило, да и кому нужна такая фантазия, когда, невзирая на всю фееричность жизни, все равно приходится где‑то доставать деньги на кусок хлеба с сыром и новые туфли, потому что никакое мое так называемое могущество не освобождает от подчинения элементарным жизненным законам, да и как объяснить этим простым смертным, что никакая я не Владычица Огня, я просто огонь, принявший форму женщины, чтобы мыслить и осознанно действовать, и называть меня Владычицей Огня так же смешно, как человека как вид — царем природы, все равно я простая женщина, хоть и огонь, но этому огню тоже надо есть, пить, спать, отдыхать, любить и быть любимым… Слово‑то какое — «информагия», весомо так звучит, сразу и научно и мистически, но вот как объяснить его людям, не знающим, что такое причастность всему сущему и в особенности некоторым его аспектам, а ведь это так просто, и дело даже не во мне, у каждого из вас есть своя стихия, с которой он связан, и договориться с ней очень просто, надо только захотеть — и тогда любой, как я, зажжет огонь прикосновением, или пойдет по воде, как Тин, или полетит невысоко над землей, как Тали, задевая ногами сохнущие травы лета… каждому свое, просто не надо желать чужого, а надо лишь верить в себя и в то, что ты любим мирозданием… ну да, это уже никаким местом не женский роман, а просто роман… тика — звездные ночи, холодные росы, колдовские травы, сталь меча, верный конь, костер во мраке, что там еще… самое смешное, что и это придумывают все те же задолбанные бытием женщины, проносят, как сокровище, с подросткового возраста через всю жизнь, а большую часть этой жизни сидят дома и знать не знают, какой проблемой в этих условиях является самая минимальная гигиена и как звереешь от ее отсутствия, и как на самом деле холодно спать, завернувшись в плащ, а уж надолго оказаться в безлесном и безводном месте — вообще не приведи Единая… в общем, лучше Нодди не скажешь: какие там русалки, Бог ты мой, тебя ждут только тухлые селедки!  — но даже это не главное, а главное то, что я выросла в мире, где и слова‑то такого не знают — романтика, все эти мечи с травами, черное с зеленым и серебряным, я со всем этим впервые столкнулась лишь в семнадцать лет, и главным для меня все это так и не стало, потому что для меня нет ничего важнее людей и Слова с Ритмом, нет, никакой я не романтик, я реалист… в штатском, как любит говорить Йерг, так что если уж на то пошло, то женский роман для меня по большому счету даже органичнее, тем более что все действующие лица во главе со мной вполне по канону жанра красивы и несчастны, и не надо прикрывать рукой зевок, ибо чем больше человеку надо для счастья, тем труднее ему это получить, а что касается красоты, то почти все мы — мотальцы, и при наших‑то способностях к играм с внешностью привлекательным не выглядит только тот, кому это абсолютно по сараю, а это почти никому не по сараю, потому что в местах незнаемых лучше быть привлекательным и информированным, чем отталкивающим и несведущим, вот последнему как раз лучше сидеть дома и воображать звезды, лес и графьев‑любовников, не пытаясь воплотить мечту в жизнь и не усложняя бытия ближним своим… либо меняться к лучшему, ибо участь нищих духом — покорно ждать обещанного царствия небесного, а участь тех, кто духом богат, — приближать его приход в меру своих сил и испорченности… да нет, это я не про себя, а про вас — да, ПРО ВАС! Что, все еще не верите?
Тогда… тогда представьте себе вокзал в каком‑нибудь городе типа Кагады — сто тысяч жителей, но при этом большая узловая станция. Представьте его себе где‑то между двумя ночи и пятью утра — недолгое время, когда там чисто и покойно; народ, тревожно спящий на широких деревянных лавках в ожидании поезда; сами поезда из сопредельных стран, о прибытии которых объявляют на трех языках и чей цвет лишь угадывается в неверном свете фонарей… в такой обстановке только пень бесчувственный не ощутит себя мотальцем хотя бы на миг. И еще представьте себе ночной бар на этом вокзале, практически пустой — двое‑трое мелких «хозяев жизни», да и те полусонные, — но искрящий цветомузыкой в такт чему‑нибудь типа «Королевны‑бродяжки» или «Цыганки и разбойника». И вот когда в полусне для вас не останется ничего, кроме этой песни, и возникнет острое и пряное желание ступить под эти сполохи и закружиться, обнимая чью‑то талию… Вот тогда знайте: я уже иду! Я уже с вами, я положила руку вам на плечо, обернитесь — и встретитесь со мной взглядом! Вот я — Танцующее Пламя, и я к вашим услугам, я готова не умолкать до утра, если вы попросите…
Что, вы хотите с самого начала? Как говорила одна преподавательница в Авиллонской Академии культур — «ждешь, что студент начнет с места в карьер, а он вместо этого начинает излагать от Рождества Господня…» А вам, значит, именно оттуда и надо… Тогда придется начать очень издалека — как меня угораздило при Флетчере оказаться. Дивная во всех отношениях история…

Катрен I
ВО ДВОРЦЕ ОПЯТЬ ИЗМЕНА…

— Хэй, Эленд, Эленд! Беги к нам, леди Эленд!
Голоса девушек звенят, как серебряные колокольчики… нет, как тысяча маленьких льдинок, на которые рассыпаются сорвавшиеся с крыш сосульки. И в радостной тишине весеннего утра, под шум талой воды, стремительно несущейся вниз по узким улочкам к Великой Реке, они вселяют в мою душу ощущение восхитительного праздника.
— Беги к нам! Или ты боишься?
Я стою над обрывом и смотрю вниз, на Хальдри, Эймо и обеих Лейри — они, наперегонки с талой водой, уже сбежали вниз по крутому склону. Их легкие яркие платья и плащи сказочными цветами выделяются на сером тающем снегу. По большому счету, еще холодновато для подобных нарядов, но девушки бегают, гоняются друг за другом и совсем не замечают холода — а я, хоть старше их всех, от них не отстаю.
— Что‑о? Это чей там вражий голос утверждает, что я боюсь? Твой, Лейримэл? Смотри и не говори, что не видела!
Шаг назад — я моментально прикидываю расстояние и с силой отталкиваюсь от обрыва. Плащ за моими плечами резко и сильно взметнулся — словно раскрылись крылья — но я уже приземлилась в осевший сугроб, увязнув в нем по колени. Мокрый снег доверху набился в мои сапоги, я безуспешно пытаюсь его вытряхнуть… Да черт с ним — мне сейчас весело и хорошо.
— Вот это да! — девушки обступают меня. — Как ты ловко: раз — и здесь!
— Я бы никогда на такое не решилась! — У принцессы Лейрии, самой младшей, глазенки горят от восхищения. — А теперь куда?
— А теперь вдоль реки, — это Хальдри, она возглавляет нас. — Пройдемся по Старому городу и вернемся во дворец по лестнице королевы Биарры.
Внизу, у воды — синеватая тень и свежесть утра. Высокий обрыв закрывает от нас солнце, и каждый шаг сопровождается перезвоном льдинок. Великая Река лениво движется в ту же сторону, что и мы, — цвета стали и как сталь холодная. Вода в ней уже начала прибывать, еще дня четыре такой же погоды, и Старый город станет недоступен для подобных прогулок. Вот мы и бродим здесь, пока еще можно.
Домам Старого, или, как его чаще зовут, Нижнего города лет по двести‑триста. В те времена Великая река разливалась не так сильно, и эту часть Эстелина не затопляло даже в самое обильное половодье — но все течет, все меняется. В высокоразвитых Сутях это именуется — медленные колебания климата. Правда, те, кто некогда возводил Нижний город, об этом не знали или не задумывались, и все дома построены прочно, на века, из тесаного темно‑серого камня здешних гор. Некоторые дома пострадали от войны (не от минувшей, а еще от стародавней с каганом Куремских степей) и очень многие — от наводнений. Но кое‑какие так и стоят нерушимо все эти годы — умели же строить предки, куда нам до них…
Весной в Старом городе всегда безлюдно. Тишину разрывают лишь наши оживленные голоса, яркие наряды девушек мелькают между домами — у Лейримэл платье желтое, у принцессы серебристое, а сверху накинуты одинаковые зеленые плащи. Хальдри тоже в зеленом, но потемнее и с золотой вышивкой, а в наряде Эймо сочетаются белый и малиновый. И лишь я сама — в своих неизменных черных шелках, торжественно‑мрачная тень на этом цветном фоне…

К зеленому я и сама неравнодушна, но что поделаешь — ничего другого у меня сейчас нет. Уже почти год я живу на тридцать‑сорок фиолетовых в месяц, слава богам, что мадам Гру из жалости хоть кормит меня бесплатно. А шелк этот мне достался совершенно случайно, и его даже на настоящее платье не хватило — только на длинную тунику с разрезами, что‑то вроде силийской одежды для верховой езды…
Ох, сколько каждый раз возни с этими тряпками! Всегда завидовала тем, кто может менять их, как и облик, простым усилием воли. Мне же, чтобы принять образ, соответствующий ситуации, надо долго смотреть в зеркало и напрягать фантазию, либо отдаваться на волю сил мироздания… а они всякий раз норовят вытащить на всеобщее обозрение мою богемно‑ведьмовскую сущность. С этим уж ничего не поделаешь — я по самой сути своей не аристократка, и любая утонченность всегда была объектом моей жесточайшей зависти. Но в полуоткрытых Сутях, таких как здешний Мир Великой Реки, правильнее всего выглядеть именно благородной леди — кроме всего прочего, ей куда реже, чем бродячей шарлатанке, приходится брать ноги в руки и развивать сверхзвуковую скорость. И хотя для меня и сейчас куда естественнее сливаться с простонародьем — играть знатную даму я в конце концов просто привыкла…
Вообще‑то в Мире Великой Реки насмотрелись на всякую меня. Впервые я попала сюда в неполных семнадцать лет, еще до Круга Света — это была моя первая Суть после ухода из дому. Три месяца лорды‑чародеи Рябинового Дола пытались учить меня прикладной магии, но почти без толку — единственное, что я схватывала почти мгновенно, была магия вербальная. А потом пришла весть о начале Войны Шести Королей, и я, все бросив, с немеряным энтузиазмом полезла в самую мясорубку. Маленькая была, глупая, да и кто из нас в этом возрасте не мечтал совершить подвиг? Так что Орсалл из Краснотравья до сих пор вспоминает лохматую девчонку в мятых штанах и рубашке, которая взахлеб читала кое‑как сляпанные стихи с восточной башни осажденного Передола и больше всех удивилась, когда ее заклятья сработали…
Тому минуло уже четыре года. Я снова в мире, видевшем мое начало, но вернулась сюда уже иной — опытной, уверенной в себе, повзрослевшей (по крайней мере, мне самой так кажется) — подданной всего Зодиакального Круга, чье истинное Имя в средоточии миров звучит как Элендис Аргиноль. Здесь же меня знают как леди Эленд из таинственного Рябинового Дола, талантливую чародейку. (И естественно, незаконную дочь одного из лордов Дола — иначе откуда бы у меня взяться моим способностям?)
А в Мире Великой Реки — второй год мира, и день окончания войны стал национальным праздником Каменогорья, главной державы‑победительницы. Но сегодняшний праздник совсем особенный, ведь король Атхайн выдает замуж сестру свою, прекрасную принцессу Клематис… С чем я его и поздравляю от души. Одну из дочек погибшего дяди‑короля сбыл с рук — так еще две остались, а там и родная сестрица Лейрия на подходе. А женихов на всех не напасешься — повыбили в войну…
Положение, э‑э, как бы обязывает… Белобрысый головорез Орси теперь тоже лорд Орсалл, властитель Краснотравья, и в таком качестве первый кандидат на охмурение. Вот он и подговорил леди Эленд, единственную представительницу Рябинового Дола в этом благородном собрании, поиграть в его нареченную невесту и тем избавить его от общества принцесс Йоссамэл и Наинрин. (Это называется: «Мы же с тобой старые боевые лоси!») По такому поводу он даже выдал мне пару фамильных драгоценностей и не очень настаивает на их возврате.
А мне, собственно, что с того? Я сюда как пришла, так и уйду, и пусть мой боевой товарищ сам через полгода выкручивается перед молодым Атхайном. Впрочем, он хитер — наверняка ведь пустит слух, что лорды не дали санкции на мой брак с простым смертным…

Черт его знает, сколько ступеней в этой лестнице королевы Биарры! Лично я досчитала до двухсот шестидесяти и сбилась. Никак не могу отдышаться после подъема. Принцесса и три ее придворные дамы тоже устали, медленно идут ко дворцу, забывая подбирать подолы, нарядные плащи волочатся за ними по лужам. Правда, наверху снег уже почти сошел, но все‑таки…
Едва мы вошли во дворец, как на бедных девушек тут же набросилась какая‑то дуэнья — ай‑яй‑яй, башмачки ни во что превратили, да и платья сушить придется, как так можно, вы же не дети уже, а взрослые женщины… (Для справки: Лейрии вот‑вот будет семнадцать, остальные постарше, но двадцати еще нет ни одной.) Что до меня, то я бессовестно бросаю девчат на произвол судьбы — у самой в сапогах громко чавкает, надо спешно сушить их к вечеру.
Дворец владык Эстелина в эти дни больше всего похож на гостиницу во время наплыва постояльцев. Гости съехались со всего Речного Содружества — Краснотравье, Эрг‑Лэйя, Черные Пески, но больше всего народу из Долины Лилий — оттуда родом жених Клематис. То и дело оглядываюсь — нет ли старых знакомых? И куда запропал мой дорогой лорд Орсалл, чтоб ему всю жизнь икалось — все мои вещи в его комнате!
На ковре, покрывающем лестницу, остаются мои мокрые следы. У распахнутого окна на втором этаже стоит и курит молодой рыцарь Долины Лилий, судя по белой тунике с гербом Дакворта. Но жители Долины обычно светлые, а у этого длинные черные вьющиеся волосы… он поворачивает голову, подтверждая мою догадку — Хэмбридж Флетчер, менестрель и моталец, такая же сволочь праздношатающаяся, как и я сама! Здорово, черт возьми, встретить в таком месте доброго знакомого из Ордена! Ужасно хочется повиснуть у него на шее, но этикет не позволяет — вокруг полно местной знати. Приближаюсь к окну — он меня еще не заметил — и нарочито громко произношу, чуть склонив голову:
— Мой привет и поклон благородному Йоралину Даквортскому!
Он обернулся — лёгкая улыбка смущения на смуглом лице и неподдельная радость в глазах:
— Благодарю судьбу за нежданную встречу, прекрасная Эленд. Видеть тебя — счастье для любого смертного.
— Я прибыла сюда с Орсаллом из Краснотравья, — сразу же задаю я правила игры. — Не знаешь ли ты случайно, где он сейчас находится? Я ищу его уже целый час.
— Увы, моя госпожа, я еще не имел удовольствия видеться с лордом Орсаллом. Но могу предположить, что вместе с другими гостями он сейчас осматривает новый форт Эстелина.
— Чтоб тебе ни дна ни покрышки! — это я уже еле слышно, в порыве раздражения. — Сам удрал, а я сиди до вечера в мокрых сапогах!
— Так пошли ко мне! — так же еле слышно отвечает Флетчер. — У меня и высушишь, а пока они сохнут, послушаешь Россиньоля, — и в полный голос, для всех: — Госпожа моя, почту за честь видеть тебя в своих покоях.
— Что ж, я принимаю твое приглашение, лорд Йоралин, — слова эти сопровождаются величественным наклоном головы, и мы с рыцарем Долины Лилий удаляемся рука об руку…
Вкусы у нас похожи, поэтому я и Флетчер часто отираемся в одних и тех же Сутях одновременно. За три года мы много узнали друг о друге, и я, пожалуй, неравнодушна не только к Словам и песням этого мерзавца (он уже давно Мастер), но и к нему самому… У него поразительный дар: в новом месте он никогда не пытается что‑то из себя изобразить, но полностью отдается на волю незнакомой Сути, вбирает ее в себя — и легко и просто принимает именно то обличье, какое надо, оставаясь при этом собой. Он мог бы стать своим в любом мире, в каком пожелал, — не то что я, мне‑то мои пределы ведомы очень хорошо…
Между прочим, и рыцарем Долины он стал абсолютно законным путем — сама Владычица Дигенна посвятила его после боя на Заросшем тракте. Давно не видала я его в этом образе — в последний раз вроде бы в то утро на стенах Эрга, когда убили командора рыцарей Долины. И эта его белая туника тогда была вся в крови и копоти… до сих пор всем нам больно вспоминать, какой ценой удержали Эрг.
Но сегодня — совсем другое дело! Сегодня он выглядит на редкость эффектно, хотя скажи я это ему — прикончит на месте. Он не я, обличье лорда Йоралина естественно для него, как дыхание, но от этого не более любимо.
— Здесь еще можно жить, — Флетчер словно отзывается на мои мысли. — Здесь хотя бы знают, что такое табак.
— Однако мало кто из высокородных курит, — замечаю я.
— А, — он машет рукой, — после войны все перемешалось. А на той же Роардинэ, если помнишь такую дыру, я за четыре дня без сигарет чуть на стенку не залез.
— Да, закури ты там, от обвинения в черной магии уже не отвертелся бы!
— Слушай, а почему ты с Орсаллом? Вы же вроде никогда не были особенно близки…
— Использует меня в качестве щита от обаяния Йоссамэл, — поясняю я кратко.
— Да, Йоссамэл — это нечто! — его улыбка делается еще шире. — По‑моему, даму с таким характером Атхайну вовеки на сторону не сплавить, даже с выгодным политическим союзом в качестве приданого. Наинрин — та пусть дурнушка, но хотя бы не стерва, а уж Йосса…
Комната Флетчера в северном крыле дворца, где разместили всех гостей из Долины Лилий. Первое, что предстает моим глазам, едва я распахнула дверь, — некий тип в бежевом камзоле, который разлегся на единственной кровати, перебирая струны лютни. Увидев меня, он в мгновение ока принимает вертикальное положение и отвешивает мне поклон.
— Мое почтение прекрасной леди с золотыми волосами…
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать. Волосы у меня русые, но с приметной желтизной, в общем‑то характерной для Ругиланда. Так что первый комплимент, приходящий в голову ну буквально всем и каждому, — назвать меня золотоволосой…
— Отставить, Россиньоль, — Флетчер смеется и машет рукой. — Эта леди такая же моталица, как и мы с тобой. Эленд, позволь представить тебе Нэда Россиньоля, Мастера Ордена из Созидающих Башню, известного также как Винато и Большой Баклан, последнее подчеркнуть. Страшный разгильдяй, но при этом идеальный спутник в Сутях, ибо побывал там, где нам и не снилось…
Где‑то я уже видела эти соломенные волосы и яркие голубые глаза… не иначе, мельком в святилище Ордена…
— Очень приятно, — я сбрасываю плащ, разуваюсь и ставлю сапоги к каминной решетке. Неплохо бы набить их бумагой, но ее на этой Сути изобретут лет через триста, вряд ли раньше. — Кто‑то, кажется, обещал развлекать меня, пока моя обувь сушится?
— Уступаю эту честь тебе, Россиньоль, — Флетчер наполняет три кубка из большой бутыли темного стекла. — Мои песни тут уже все знают.
— Ты же знаешь, что тебя я готова слушать в любое время! — возражаю я.
— Потом, — вечно эта его наигранная скромность! — Сначала пусть споет мой друг.
Россиньоль, видать, не страдает таким же пороком — с готовностью берет лютню, и комнату заполняет его голос, негромкий, но проникновенный:

Отдохни, побудь немного
В светлой комнате моей,
Распрягай единорога…

Замечательная песня — она заворожила меня с первой же ноты, с аккордов вступления. Даже не ожидала от этого хмыря… Нет, с человеком, который слагает такое, мы, несомненно, будем друзьями!
Когда песня кончается, я поднимаю кубок.
— Как любит говорить старая Илсей из Саксонского ковена — за нас с вами и за хрен с ними!
— За Орден! — кубок Флетчера ударяется о мой.
Наверное, только ради таких минут и стоит жить на свете… Я сижу с ногами на постели, приклонившись головой к Флетчеру, — чего церемониться, здесь только свои. На этой же кровати с краешку пристроился Россиньоль. И прекрасные песни сменяют одна другую…

Здесь трава
высотою с дерева,
Здесь цветы
небывалой красоты,
Так пока
непорочны облака —
Черный дым
рук пока не тянет к ним…

Как все‑таки они непохожи… Этот Россиньоль по виду — типичный бродяга, средневековый жонглер, знающий, как угодить даме и развеселить толпу. Не сразу и догадаешься, где у него просто песни, а где Слова. Флетчер же — менестрель из легенды, чья песня одинаково тревожит на королевском пиру и у костра на ночном привале… Но сила в них одна — и та же сила, таясь, живет во мне, хотя я‑то сама не пою, только Говорю , но и без лютни порой можно сделать немало!

Она то робко намекает,
Что разделяет эту страсть,
То вдруг стыдливо замолкает…
Она греха вкусила всласть!
Но с виду ангел, если нужно —
Силен притворством слабый пол…

Что за черт! Я ведь уже слышала эту песню — и если мне не изменяет память, именно здесь, в Мире Великой Реки!

А нужно ей — всего лишь мужа…

— Поскольку, э‑э, возраст подошел, — вставляю я совершенно автоматически раньше, чем это успевает сделать сам Россиньоль.
Он резко обрывает мелодию:
— Тебе известна эта песня? Но как раз ее я пою довольно редко!
— Слушай! А ты не пел ее здесь, в этой Сути, три с половиной года назад, во время осады Передола?
— Именно так, — подтверждает Россиньоль.
— Тогда я уже знаю тебя! Ты — тот, кого в Лэйе называли Клингзором‑сказочником! Вот это встреча!
— Ты была в осажденном Передоле? — его глаза расширяются от удивления. — Кто ты? Как тебя звали тогда и как зовут сейчас?
— Тогда, и сейчас, и всегда я ношу одно имя — Эленд, — отвечаю я с достоинством.
И тут… Я не успеваю ничего сообразить — Россиньоль опускается передо мною на одно колено, целует руку, потом поднимает на меня свои голубые глаза и тихо, с восхищением произносит:
— Так вот какая ты стала, колдунья! Никогда бы не подумал, что из той девчонки вырастет настоящая королева!
Вот это винегрет! С трудом припоминаю, что да, за глаза меня в Передоле называли не иначе как Рябиновая колдунья… Флетчер, кажется, не меньше моего потрясен этой сценой. А Россиньоль продолжает:
— Знаешь, у меня та ночь как живая в памяти… Когда тебя разбудили, и ты вылезла из кучи лапника, я даже не сразу понял, мальчишка ты или девчонка — так, существо в штанах, и сухая трава торчит из волос. Но как только ты начала читать свои стихи, я чуть с ума не сошел, даже не верилось — разве можно чувствовать так в семнадцать лет? Это ведь даже не всякая женщина понимает! Как я потом тебя искал — для Ордена!
— Но я уже два года в Ордене, — наконец выговариваю я. — Я Подмастерье на Пути Ткущих Узор.
— Значит, есть на небе справедливость, — торжественно произносит Россиньоль.

Когда я, спотыкаясь от усталости, бреду из музыкального салона, устроенного в Яшмовом зале принцессой Наинрин, по дворцу крадется на мягких кошачьих лапках темно‑синий весенний вечер.
Как же я сегодня вымоталась, о боги…
Нет, все‑таки славная идея — позволить всем менестрелям, которых понаехало видимо‑невидимо со всех концов Мира Великой Реки, и других посмотреть, и себя показать еще до свадебного пира. Здесь можно петь сколько угодно и чего хочешь — не то что на пиру, где положено спеть сколько‑то королю о доблести и сколько‑то королеве о любви… Однако замечу справедливости ради — после этого пения в салоне лично я не пустила бы на пир по крайней мере половину тех, что насиловали лютни в Яшмовом зале.
Кто‑то наверняка скажет, что я, как любой член Ордена, слишком пристрастна: не всем же слагать Слова, бывают ведь и просто песни. Бывают, не спорю… но час занудных вариаций на извечную менестрельскую тему «О западный ветер с восточных холмов» способен хоть кого вогнать в тягостные раздумья о том, куда катится наше мироздание. К тому же половина этих песен исполняется на одной ноте, а вторая половина на диком надрыве, и даже находятся таланты (в том числе, неизвестно почему прославленный в этой Сути, Элаур Серебряный Луч), которые умудряются совместить и то и другое.
Смотрелись, на мой взгляд, всего шесть или семь человек, среди них блистала некая Рант — как я потом узнала, тоже Мастер Ордена на Пути Растящих Кристалл, хоть и местная — и, конечно, Винато‑Россиньоль. То, что вытворял там этот хмырь, описанию просто не поддается — зрители стонали… Жаль, что Флетчер не снизошел до высокого собрания, он бы всем им показал! А впрочем, уж его‑то я и в Городе наслушаюсь.
— Эленд, хвала небесам! Наконец‑то я тебя нашел!
Орсалл вырастает на моем пути, как чертик, выскочивший из шкатулки. Ну держись, старый боевой лось! Сейчас ты у меня узнаешь, как без вести пропадать на целый день!
— Ах, это вы, лорд Орсалл, — я вкладываю в эту реплику весь сарказм, на какой только способна. — Боги мои, какая встреча! Не прошло и трех дней…
— Эленд, я…
— Я тебя спрашиваю, возлюбленный мой жених, — не даю я ему рта раскрыть, — по каким непролазищам ты таскался на этот раз? Ты только посмотри, на что похож твой плащ!
— Я…
— Ты — ведро грязи, прилипшее к моему левому сапогу! — выговариваю я с неизъяснимым удовольствием. — И ты прямо сейчас отдашь мне ключ от своей комнаты, чтобы я смогла забрать вещи!
— Именно об этом я и хотел просить тебя, Эленд…
— Что еще? — я сразу навостряю ушки. Если Орсалл чего‑то от меня хочет, то за это я обязательно что‑нибудь да получу.
— Не могла бы ты эту ночь провести в моих покоях, а меня пустить к себе? Мне крайне неудобно об этом просить… — он наклоняется к самому моему уху: — Тебя поместили прямо напротив гостей с Соснового Взморья…
— Ну и что?
— Унвейя, — шепчет он еле слышно. — Придворная дама Госпожи Моря Хилгеритт. Я был с ней сегодня в новом форте…
— И ты просишь об этом МЕНЯ? — я еле сдерживаю смех. — Меня, твою сговоренную невесту в глазах Атхайна и двора?
— Ты вправе издеваться, Эленд. Я был так неосторожен, что уже назвал Унвейе и место и час.
Я в свою очередь наклоняюсь к его уху.
— Покорнейше прошу прощения… но не треснет ли у вас рожа, властитель Краснотравья?
— Значит, договорились, — Орсалл тут же сует мне ключ вместе с отстегнутой от плаща массивной овальной застежкой. Хитрый, скотина, — знает, что я уже давно положила глаз на эту брошь.
— Имей в виду, — бросаю я ему вслед, — последствия за свой счет. Разбираться с королем будешь сам, без моей помощи.
— Буду, буду, — машет он мне рукой. — Обязательно буду, — и торопливо удаляется по полутемному коридору, насвистывая «Высок кипрей на склонах гор». Я смотрю ему вслед, скрывая усмешку.
Бабник. Сколько себя помню, вечно покрываю какие‑то его похождения. О, бедная, бедная, бедная женщина, которой он в конце концов достанется в мужья!
Ладно, мне так даже лучше — не надо перетаскивать вещи с третьего этажа на первый. Нешто пойти лечь прямо сейчас, не все же злоупотреблять гостеприимством Флетчера. Да он к тому же в данный момент наверняка пьет с другими Рыцарями Долины, а я слишком устала, чтобы выдержать еще одну серию великосветских комплиментов…

Как оно обычно и бывает, стоило мне коснуться подушки — усталость и сонливость как рукой сняло. Уже с час я тоскливо ворочаюсь в постели и все больше укрепляюсь в мысли, что лучше встать и пойти потрепаться на сон грядущий с кем‑нибудь из старых приятелей.
Шаги в коридоре — не один человек, неразборчивый гул голосов… К Орсаллу? Нет, мою дверь миновали, слышен скрип ключа в замке соседней.
— Проходите, располагайтесь, — неожиданно четко слышится из‑за стенки. Да, со звукоизоляцией во дворце королей Каменогорья явно плоховато…
— Все‑таки, Ювад, ты уверен, что здесь нас никто не подслушает? — едва заслышав такое, я тут же настороженно замираю. Между прочим, в речи говорящего слышен акцент Черных Песков. Едва уловимый, правда, но у меня профессионально хорошее ухо на особенности произношения.
— Еще раз говорю тебе, Сальх, — никто. Комната угловая, за стенкой только этот пустозвон Орсалл, а ты своими глазами видел, как он проскользнул к бабе.
— Но, может быть, слуга…
— Слуга, понимающий наречие Высокого Запада? Не смеши меня, Сальх. Все наши в сборе?
— Да, все, — низкий властный голос, ответивший это, смутно знаком мне, но никак не припомню, откуда. — Итак, как обстоят дела с королевской охраной?
— Все великолепно, мой господин, — судя по голосу, в котором звенит едва сдерживаемый смех, это совсем мальчишка, моложе меня. — Завтра, в день бракосочетания, во дворце дежурит личная гвардия старого короля, которой не очень‑то по душе молодой Атхайн. Что бы ни случилось, их невмешательство гарантировано.
— Но как так получилось, что Лебединую Когорту отозвали из дворца? — еще один голос с акцентом Черных Песков, но куда более приметным. — У меня не укладывается в голове, что Атхайн может хоть в чем‑то не доверять Иммзору!
— Я думаю, аттары, подробности будут вам мало интересны, — снова голос мальчишки, довольный‑довольный…
— Ты не прав, Эртиль, — теперь смех слышится и в голосе того, кого назвали Сальхом. — Аттары с наслаждением выслушают эту замечательную историю.
— Значит, началось с того, что я пригласил одного их новобранца, только что сменившегося с дежурства, пропустить со мной стаканчик‑другой…
Я лежу, боясь вздохнуть. Если меня услышат — тут мне и конец, и, как в песне, никто не узнает, где могилка моя… Мать вашу, вот это, называется, повезло! Ну почему всю мою жизнь на меня как бы случайно валятся разнообразные интриги и заговоры — я же их терпеть не могу!
А данный заговор, похоже на то, нешуточный. Если уж речь зашла о Береговой Когорте, чаще именуемой Лебединой из‑за крылатых шлемов — самой верной, самой надежной! — и о ее капитане Иммзоре, лучшем друге Атхайна, воистину рыцаре без страха и упрека, которого даже я бесконечно уважаю, хотя не переношу профессиональных военных…
Пришла беда, откуда не звали! Черные Пески в результате войны оказались на проигравшей стороне, им само образование Речного Содружества, где всем заправляет Каменогорье, — такая кость поперек горла! Атхайн, конечно, молод, однако уже сейчас мыслит стратегически. Очевидно, что он не сегодня‑завтра приберет под свою руку все небольшие держания вроде Краснотравья или Солнечья, причем приберет исключительно мирным путем… И вот вам снова Великая Андорэ почти в своих прежних границах, и горе тогда любым «воинам веры», которые попытаются сунуться на северо‑запад! Пока Атхайн у власти, он не допустит повторения того безобразия, которое и довело эту Суть до Войны Шести Королей.
Вот только не всем это по нраву. Почему‑то какую Суть ни возьми, у народов, исповедующих лунную религию, всегда чуть ли не в ментальности заложено, что они не могут не воевать, особенно с иноверцами! И Черные Пески служат превосходной иллюстрацией этого правила…
— …он к тому моменту уже не вязал лыка, называл меня Илло — видно, принимал в этой форме за кого‑то из своих — и клялся в вечном братстве. Я тоже расхваливал его на все лады и, поскольку с его стороны поступило предложение поискать женского общества, обронил, что таким молодцам, как мы с ним, и принцессы не отказывают. Он тут же ухватился за идею и заорал: «Хочу принцессу Йоссамэл!» И с этим воплей поперся по коридору прямо в Хрустальный павильон, а я его и не очень‑то удерживал, — мальчишка по имени Эртиль уже смеется вовсю, и ему вторит кое‑кто из заговорщиков. — Представляете, идет, скандирует в такт шагам: «Хо‑чу Йос‑су!» и при этом размахивает снятым со стены канделябром, из чего я сделал вывод, что именно этим предметом он ее и хочет…
Последние его слова покрывает дружное мужское ржание. Я тоже издаю какой‑то сдавленный звук, к счастью, заглушенный смехом аттаров, и для профилактики дальнейших неосторожных поступков засовываю в рот край одеяла.
— Так мы дошли до самой опочивальни принцесс, и он стал долбить в дверь своим подсвечником. Ну, Йосса вылезает на шум, в халате, как всегда, скорбная и страшная, что‑то царственно вопит на тему «как смеете, смерды», а из‑за ее плеча торчит Наинрин, кажется, в одной ночной рубашке, все кости на просвет видны. Лебеденок мой, увидев это зрелище, поднял палец, икнул и изрек: «Нет, СТОЛЬКО я еще не выпил!»
Новый взрыв хохота. Да, а паренек‑то родом из Эстелина, раз безнаказанно проделывает такие штучки! Чужаку не суметь так. Ох, только попадись мне, змееныш…
— Йосса как услышала такие слова, так в обморок и брякнулась — прямо нам под ноги. А Наинрин визжит как резаная своим писклявым голоском: «Стража! Стража!» Ну я не стал дожидаться, пока она докричится — через старшенькую перешагнул, подхватил Лебеденка и давай бегом оттуда! Да еще на прощание вякнул: «Так и быть, поимеем совесть, раз Йоссу поиметь никак не получится…»
— Ты позабавил нас своим рассказом, — перебивает его властный голос, — но все это действительно подробности. Каков был результат этих ваших пьяных похождений?
— Самый для нас наилучший, мой господин. Йосса, придя в себя, нажаловалась Атхайну, а тот вызвал Иммзора и начал драить: мол, распустил когорту, доверия не оправдываешь, вынь да положь мне этих двоих ублюдков! А пока виновные не будут найдены и наказаны, Береговая Когорта снимается с несения караула во дворце во избежание дальнейших нарушений спокойствия. Иммзору и возразить‑то на это нечего было — загнал своих Лебедей в казармы и сам во дворце не показывается.
— Значит, все готово для задуманного нами, — подводит итоги властный голос. Господи, кто же это все‑таки? Отчетливое ощущение, что слышала его уже не раз. И он, как и этот Эртиль, — не с Черных Песков.
— Так значит, завтра, сразу после свадебного пира? — Ювад, я уже научилась различать их по голосам.
— Воистину так. Вы двое берете на себя Атхайна. Ты, Сальх, со своими людьми — Тэйрина и Клематис, — слышу, он усмехается.
— Славная выйдет у них брачная ночь!
— Ее тоже… раскаленной спицей? — вздрагивает голос Эртиля. Понятное дело, мальчишка еще непривычен к столь циничному хладнокровию…
— Можно и обычной, — как ни в чем не бывало отвечает обладатель властного голоса. — Раскаленной надежнее, но это надо еще успеть раскалить. А следов так и так не останется, и все это прекрасно будет выглядеть как результат колдовства… понятно, чьего.
— Имеется в виду ведьмочка из заповедной долины магов? — вот в этом месте мне делается по‑настоящему страшно. Черт, да если бы не этот бабский угодник Орсалл…
— Ну почему же именно она? Ее вряд ли тронут, но ведь она сама сколько раз говорила, что не уполномочена отвечать за весь их Рябиновый Дол! А кому из ее родичей пришелся не по вкусу новый расклад — из Каменогорья не доищешься… В общем, престол переходит к Йоссамэл, и спустя положенное время я прошу ее руки и получаю согласие.
Так вот кто это! Можно было и сразу догадаться — Растрейн Фиэренранский из Долины Лилий, тот самый, что так рвется в командоры, но уже дважды выбирали не его. Йоссамэл давно к нему неравнодушна. А ему так хочется оказаться у руля, что ради этого он все Речное Содружество продаст за бесценок.
И‑ди‑от! Я понимаю, что на Андорэ ему плевать — лучше быть королем в Каменогорье, чем в Андорэ простым рыцарем — но на что надеется он сам? Усидеть на алебардах своих союзничков с Черных Песков, которые смешают его с пылью как только, так сразу?
Эх, если б только знать остальных! Имена Сальх и Ювад не говорят мне ничего, я не соотношу их с конкретными лицами, а голоса могу и не вспомнить. А у других не знаю и имен, даже не уверена, все ли они с Черных Песков…
— Да, аттары, — это тот третий… — Советую всем участникам завтрашнего спрятать в рукавах кинжалы — мало ли что может случиться…
— На свадебную церемонию и на пир нельзя входить с оружием, — возражает еще кто‑то.
— Хо! Атхайн сам не обманывает доверия и других считает такими же глупцами! Нас заставят снять с пояса мечи, но кто заглянет к нам в рукава? Здесь Эстелин, а не Ярензаг!
— Так по рукам, аттары?
— По рукам, владетельный Растрейн! И да покарает нас Тот, Чей меч — серп Луны, если мы отступим от своего слова!
— Я принимаю твою клятву, Гисор… будущий, властитель Краснотравья! Как насчет того, чтобы взять от меня эту землю, когда я отправлю на плаху Орсалла?
Скажете, не идиот?! Еще дело не сделано, а он уже раздает невзятые земли! Да на его месте я бы эту Гисорову клятву ни в грош не ставила после того, как он только что презрительно говорил о глупцах, не обманывающих доверия!
— Ладно, аттары, — опять Ювад. — Время уже позднее. Обо всем переговорили, так что расходитесь по одному. Ни к чему привлекать внимание…
Скрип двери. Шаги. Снова шаги… Я лежу, как лежала, все еще боясь пошевелиться, хотя тело ужасно затекло. Так и придется засыпать — Ювад‑то из своих покоев никуда уходить не собирается.
Да разве мне сейчас до сна? Речь уже идет не только о королевской семье, но и о моей собственной шкуре. Пусть Растрейну и нет дела до меня, но Йоссамэл — совсем другое, ей только дай повод от меня избавиться… Если ее приведут к власти, то дорогу в Каменогорье мне лучше забыть навсегда.
Мозг работает на полную мощность. Что я вообще могу? Предупредить Атхайна? Не поверит — доказательств‑то у меня нет. Эртиля я в лицо не знаю. Он у заговорщиков шестнадцатая спица в колеснице, и на пиру его, вероятнее всего, не будет — а то еще Йоссамэл узнает или Наинрин… Растрейн наверняка чист как снег и сам никого убивать не станет — зачем претенденту на престол в крови пачкаться? А эти, с Черных Песков… их тоже голыми руками не возьмешь. Что, кинжалы в рукавах? Так это наша национальная традиция, мы без них как без штанов! Или еще что‑нибудь в этом роде… И потом, они говорили, что старая гвардия не станет вмешиваться…
Дать знать Иммзору. Это главное.
Но доказательства, доказательства…

И вот я сижу за пиршественным столом и усиленно делаю вид, что слушаю новую балладу Элаура Серебряного Луча из серии «когда менестрели берутся за меч». Не знаю, как менестрели, а вот воины, по‑моему, должны браться за меч, едва заслышав такого, с позволения сказать, менестреля. Рядом со мной Орсалл поигрывает вилочкой для фруктов с выражением тоскливой обреченности на лице. Представляю, каково сейчас старому боевому лосю — у него ведь, в отличие от меня, еще и абсолютный слух…
Поворачиваю взгляд в сторону королевского стола. Королю пристало быть благосклонно невозмутимым, и по виду Атхайна невозможно угадать, какие чувства вызывает в нем сей лажегонитель. Зато его новоприобретенный зять Тэйрин, пытаясь скрыть зевок, отхлебывает из пустого кубка. Оно и понятно — они там, у себя в Долине Лилий, слыхали и Флетчера, и Россиньоля, не говоря уж о местных талантах.
Атхайн, Тэйрин, Клематис…
Вот они сидят, все трое, и невозможно сказать, кто из них сейчас более счастлив. Тонкое, с правильными чертами лицо Атхайна сейчас прямо‑таки образец королевского величия… а серые глаза так и светятся изнутри серебристой, весенней, искрометной радостью. И рядом Тэйрин — открытый взгляд, располагающая к себе ясная улыбка. Невысокий ростом, широкий в кости, он всегда уступал в ловкости и изяществе брату своей жены… Но кто в эту минуту осмелится сказать, что сын Дигенны Даквортской некрасив или хотя бы не под стать прекрасной Клематис? Хоть и покинули Нездешние Долину Лилий более тысячи лет назад, но какая‑то часть их крови все еще струится в жилах этого ясноглазого, светловолосого народа — у кого‑то капелька, а у кого‑то и десять.
И король и жених — оба в белом. Клематис между ними как первый весенний цветок на фоне светлой талой воды. Бледно‑зеленое — согласно обычаю — свадебное платье, на каштановых локонах покоится венок из пурпурных гиацинтов, заботливо выращенных во дворцовой оранжерее как раз к этому дню…
…Ее тоже раскаленной спицей?..
Ее‑то за что?! Только за то, что умеет поднимать глаза к небу и радоваться восходу солнца?!
Вот он, прямо напротив меня сидит — тоже в белом, как все Рыцари Долины, тоже с падающими на плечи длинными светлыми волосами. Лорд Растрейн из Фиэренрана, красивая мразь со скучающим выражением лица. Соколиный глаз в его обруче уставился на меня светлым зрачком перелива. А ведь и этот… и слова‑то не ругательного подобрать не могу… тоже предпочел бы сейчас слушать Флетчера, а не то, что приходится.
Я злорадно усмехаюсь про себя. Среди Рыцарей Долины за этим столом не хватает одного, и лишь двоим в зале известно, какое такое неотложное дело предпочел Йоралин Даквортский песне на свадебном пиру. Лишь Россиньоль слышал ту фразу, которую я быстро шепнула Флетчеру сразу после свадебной церемонии, и видел, как мгновенно помрачнел его взгляд…
Растрейн тоже поглядывает в сторону королевского стола. И не молодая чета притягивает его взор — нет, не она, а затянутая в парадное платье — серебро звезд на бархате ночи — красавица Йоссамэл, гордо восседающая по левую руку брата. Старшая — но до сих пор не замужем. Не уступающая в красоте Клематис — но похожая на нее не больше, чем еловый лес на сосновый. Будь ее воля, соком аконита стал бы березовый сок в обрядовой чаше! Подле нее младшая из трех сестер, белобрысая Наинрин. Роскошное сиреневое платье в пене оборок болтается на ее тощей фигуре как на вешалке или швабре. Эта умна и не истерична — удалась в отца не только внешностью — но уж больно любит быть каждой бочке затычкой, а потом удивляется: чего это лорды и рыцари обходят ее стороной, как Гнилые Болота?
Что скрывать, эта парочка всегда на меня косо поглядывала — еще и потому, что в преклоняющих передо мною колени я никогда не имела недостатка. Каждый такой (да простится мне гнусное женское самомнение!) воспринимается ими как добыча, выхваченная из их пасти. Так что не уцелеть мне при Йоссе: женские разборки — вещичка пострашнее любой политики. Эх, знали бы все они, что я давно уже стремлюсь не привлечь новое внимание, но лишь удержать кое‑какое старое…
Не желая лишний раз встречаться с ними взглядом, резко поворачиваю голову влево. А вот и аттары Черных Песков, полный комплект. К этим невольно проникаешься уважением. Вон тот, судя по всему, предводитель — спокойный, немногословный, со взглядом ястреба. Наверное, это Гисор, а вот этот, с нервным лицом и быстрыми движениями — Сальх. Резные лица с одинаковыми темными полосками усов, и одежда тоже одинаковая — даже ради праздника не отказались от своего черно‑красного. Я чую сталь, что притаилась в широких алых рукавах, как змеи чуют землетрясение. Ибо велико напряжение аттаров, хоть они и прячут его, они сейчас — перетянутая струна… я тоже.
Боги мои, это что, Элаур до сих пор не кончил балладу или я не заметила, как он начал следующую?! Ну нельзя же так, всему есть предел! Склонился над лютней и этак аккуратно потряхивает ухоженной челкой, чтоб и не растрепать, и порыв страстей изобразить. Проскакивает мысль: а родись этот персонаж где‑нибудь в Сутях Города — наверное, лажал бы в стиле рок еще на одну извечную тему о дыме сигарет и ночном окне…
Нет, нельзя так — это напряжение с примесью страха делает меня такой ненормально озлобленной. Ведь хороших людей за этим столом на порядок больше. Взять того же Орсалла или Госпожу Моря Хилгеритт, или Сарда, нового командора Рыцарей…
Ох… Наконец‑то он кончил! Тянет перекреститься, но Миру Великой Реки неведом Распятый, а потому вместо этого я демонстративно прикладываю ко лбу пальцы, сложенные колечком.
— Да простятся мне мои дерзкие слова! — это Россиньоль. Тоже наверняка чуть не уснул… — Всем известно, как хороши баллады Элаура, но не кажется ли вам, почтенные гости, что сегодня мы собрались здесь не вспоминать о горестях минувшей войны, а петь и радоваться?
— Истина! Точно так! — гул голосов со всех сторон.
— И, так как сейчас настала моя очередь петь для молодой пары и всех вас, я спою веселую Эрг‑Лэйскую застольную песню!
Так… Готовность номер раз. Россиньоль предупрежден: петь такое, подо что я могла бы танцевать.
Россиньоль пробирается на место певца. И с первым же его аккордом — «Хэй, пусть звенят бокалы — снова нам мало, хоть наливали вовремя нам сполна!»  — я срываюсь со своего места и, покорный движению рук, взлетает вверх мой черный полупрозрачный плащ. Вряд ли любой другой женщине за этим столом простилось бы подобное нарушение приличий, но статус чародейки везде и всегда несколько особый…
Нет, Мастер Мастера всегда поймет, даже если один из них еще Подмастерье — то, что надо!

Хэй,
Пусть красотки пляшут
К радости нашей,
Путь наш украшен
ласками юных дев!..

Изящная прическа, которую Лейримэл утром целый час сооружала на моей голове, рассыпалась в какие‑то считанные минуты — ну и хрен с ней! Я кружусь между накрытыми столами, и вот уже двое или трое юных девиц, которых некому оказалось вовремя ухватить за подолы — в том числе Эймо — присоединяются ко мне. Веселье охватывает зал, в глазах появляется блеск.
— Спасибо, сестра, ты подняла всех! — кричит мне Клематис, когда я оказываюсь слишком близко от новобрачных. Это придает мне веры в себя. Одним прыжком я взлетаю на стол, с которого уже убраны основные блюда, и там с торжеством завершаю свой танец.
Музыка смолкла. Что ж, своего я добилась — все взгляды прикованы ко мне. Сейчас я как Поющая на возвышении, средоточие порывов и энергий тех, кто у моих ног…
Так не дрожи коленками, Эленд, мать твою! Что делаешь — делай!
— Государь мой Атхайн, и вы, отважный Тэйрин и дивная Клематис!.. Пусть я не менестрель, но есть у нас в Рябиновом Доле одно… — секундная заминка, — …Слово, которое будет очень уместно на этой свадьбе. Дозволите ли вы мне говорить, владыки?
— Говори, Эленд Плетущая Чары, — величественный кивок Атхайна.

СЛУШАЙТЕ! ПОКУДА НЕ ПРОБИЛ ЧАС,
ПОКУДА ОСТАЛИСЬ СИЛЫ И ГОЛОС…

Я делаю глубокий вдох, словно собираюсь скрыться под водой. Мир вздрагивает от звука моего голоса:

Зажгите свечи, и звезды зажгите!
Сегодня ночью для вас танцует
Прекрасная Алла из храма Сиры…

Слово — не с этой Сути. Силийское. «Андсира», «Долквир» — непонятные здесь слова, но плевать. Пусть думают, что хотят. Я — Говорю. Я делаю свою работу.

Стекайтесь скорее на главную площадь!
Сейчас она начинает свой танец,
Ступая по черным зеркальным плитам
Легко, как будто по облакам…
Море огней — то факелы светят,
Море голов — то замерли люди,
А музыка громче и все быстрее —
Как Сердце выдержит этот ритм?
Одна — в толпе, на земле и на небе,
Под тонким сиреневым покрывалом
Так беззащитно гибкое тело,
И кровь струится музыке в такт.
А там, во дворах, столы с угощеньем —
Но не позволит Андсира пройтись ей
Босыми ногами в безумном танце
По мясу с кровью и по вину…

Я Говорю, я уже сама не слышу своего голоса — я настоящая Поющая. Все, кто в этом зале, протекают через меня — и я знаю, что и Флетчер уже здесь, замер у дверей в напряжении ожидания. А я срываю со всех оковы, как скальпелем по душе, и все тайное незаметно становится явным, и все, кто в силах прикоснуться ко мне мыслью, наделяются даром видеть сущность вещей…

Зажгите свечи, и звезды зажгите!
Сегодня женится мой любимый,
И перед тем, как сойти в могилу,
В последний раз я танцую для вас!

Все, отказали тормоза… Нетерпение аттаров — прибой, что не в силах коснуться моих ног. И вот теперь можно вставлять ключ, умело выточенный под замок. Монотонно, нараспев, в бешено‑завораживающем ритме:

КРУЖИСЬ ЖЕ, АЛЛА, ПОКА НЕ УСТАЛА,
ТАНЦУЙ, ПОКА МЕРТВАЯ НЕ УПАЛА,
ЛЮБИМЫЙ ЖЕНИТСЯ, И НАГРАДОЙ
ЗА ТАНЕЦ ЖИЗНИ ЕЙ БУДЕТ СМЕРТЬ,
ЗА ЗВЕЗДНЫЙ ТАНЕЦ ВО СЛАВУ АНДСИРЫ,
ЗА ТАНЕЦ СИРЫ — МЫ ПЛАТИМ ЖИЗНЬЮ,
ЗА ТАНЕЦ ЖИЗНИ — МЫ ПЛАТИМ СМЕРТЬЮ,
ЗА ТАНЕЦ СМЕРТИ — ЛЮБВИ… ПЛАТИТЬ…

Голос мой медленно замирает в обморочной тишине. Больше всего в этот миг мне хочется упасть без сил, но я с изумляющим меня саму жестоким упрямством отсчитываю секунды: две… три… четыре… старт!
— Да как ты посмела!
— Кощунство!
— Разве можно такое читать на свадьбе!
— Это заклятие!
— Конечно, заклятие!
— Смерть чародейке!
Ага… Вот вы все, голубчики (восемь… девять…), кого слетевшие тормоза уберегли от оков моей финальной ворожбы! Ну ни один не захотел промолчать, каждый высказался — тут тебе и все аттары (нет, не все — есть и непричастные!), и всеми нами любимый лорд Растрейн, и начальник старой гвардии (четырнадцать…), и скорбная Йоссамэл — ух ты, да она, оказывается, вовсе не в неведении, — и ее дама Раэрис… шестнадцать… финиш!
— А ну, молчать! — это очнулся Атхайн. В том, что контакт наших подсознаний состоялся, я уже не сомневаюсь.
Всплески деструктивности, равно как и выкрики, стихают, властной рукой ненадолго загнанные в берега. Одновременно с этим начал приходить в себя остальной народ — глаза светлеют…
— Зачем ты это сделала, Эленд? — сталь в голосе. — Это были сильнейшие чары — и я не увидел в них света!
Я поворачиваюсь к нему — глаза в глаза.
— Государь мой Атхайн, вспомни, применяла ли я хоть раз ту власть, что дарована мне свыше, во вред тебе и Речному Содружеству?
— Ни разу доселе, — голос его тверд. Он хочет быть справедливым — я не лишу его этого удовольствия.
— Помнишь ли ты, как шло твое воинство, повинуясь слову моему, три дня без сна и отдыха, чтобы успеть в Эрг‑Лэйю?
— Трудно забыть такое.
— Не ты ли тогда поначалу страшился довериться мне, ибо и тогда увидел в моих Словах и делах не свет, но силу?
— Было так.
— Последний вопрос — не сочти за дерзость, мой государь. Готов ли ты еще раз вверить мне свою жизнь в случае неминуемой опасности?
— Если не будет иного выбора, я не стану колебаться.
Еще один вдох. Кажется, заговорщики уже начинают понимать.
— Так прикажи страже, государь, — резко и быстро выкрикиваю я, — арестовать и обыскать всех, кто возвысил на меня свой голос — твоя память держит их не хуже моей! Ибо лишь злой умысел разрушения и смерти может противостоять этим чарам! Единение с Той, что зовет к Себе…
Я не успеваю договорить — ярензагский метательный нож, нацеленный мне в горло, со звоном ударяется о застежку Орсалла, которой сколот на груди мой плащ. Да, этого стоило ожидать от тех, кто потерял контроль над своими порывами! Я инстинктивно падаю, уклоняясь от второго ножа, который отбивает Тэйрин широким металлическим зарукавьем — и ловлю плечом третий, с той стороны, откуда не ждала… да и не мне предназначенный. Сквозь обжигающую боль в сознание прорывается мысль: а Растрейн, оказывается, даже еще больший дурак, чем я думала…
— Вот видишь, государь! — нахожу я в себе силы выкрикнуть. — Какие тебе нужны еще доказательства? Я отобрала у них сдержанность… — и тупо смотрю, как рвется наружу кровь из моей раны, почти невидная на черном, Но в мою сторону никто уже не глядит. От дверей в зал доносится знакомый до слез боевой клич: «Андорэ и Эстелин!», и в зал с обнаженными мечами врываются Флетчер и капитан Иммзор, а за ними бегут воины с лебедиными крыльями на шлемах, которые тут же ввязываются в схватки с аттарами и кое с кем из старой гвардии. Иммзор в несколько прыжков оказывается рядом с лордом Растрейном, а Флетчер подбегает ко мне…
— Что с тобой, Элендишка? Ох, черт, да они тебя серьезно ранили! — я слышу страх в его голосе и вдруг понимаю, что в этот миг Йоралин Даквортский плевать хотел на всех королей мироздания. Он подхватывает меня на руки, пачкая кровью свое белое одеяние. Рядом уже Орсалл и Россиньоль, кто‑то из них, пытаясь помочь, выдергивает нож из раны…
Взрыв боли. Мир гаснет.

Не знаю, что заставило меня пробудиться. Просто вдруг сон отхлынул, как волна отлива, и я осознаю себя в темной комнате Флетчера, в трепетной паутине тишины, сквозь которую из окна доносятся звуки праздничного веселья — голоса, смех, аккорды лютни, и над всем — песня Россиньоля: «Все было так, во все века, и будет впредь наверняка!»  Еще не ночь, а только поздний вечер, веселье и не думает утихать. Окно распахнуто настежь, но все равно все это — там, далеко, отдельно от меня, не в силах перелиться через подоконник и разрушить мой хрупкий покой. Я просто лежу и даже не слушаю, а слышу.
Рану под повязкой слегка, приятно покалывает — это хорошо, значит, к утру от нее не останется и следа. Здешняя Алфирил — умелый целитель. Осторожно касаюсь шарфа, которым притянута к телу моя левая рука, — темная газовая полоса прикрывает грудь, выделяясь на белой рубашке даже в темноте. Все, что сейчас требуется от меня, — сохранять полный покой…
Дыхание весенней ночи — ветер чуть касается моего лица, как обещание…
Скрип двери. Осторожные шаги. «Кто там?» — хочу спросить я, но оцепенение грани меж сном и явью сковало меня, я здесь и не здесь, и губы не шевелятся. Да это и ни к чему — я уже знаю ответ. Шорох падающего с плеч плаща, едва слышный стук сброшенных сапог… и кровать подается под дополнительной тяжестью.
— Спишь? — еле слышно, у самого лица.
Я молчу. Я сохраняю полный покой. Шелковистая прядь волос касается моей щеки. Сердце мое, и до этого бившееся не очень сильно, замирает совсем — вот оно… Осторожно‑осторожно он подсовывает левую руку мне под плечи, а правую кладет на грудь, совсем рядом с раной. Я жду… непонятно чего, наверное, прикосновения губ… но ничего не происходит — я просто в кольце его объятий.
Совсем близко. Так близко, как я даже мечтать не смела никогда и ни разу. Я боюсь пошевелиться, боюсь дышать — только бы не разомкнул рук…
А потом все исчезает. Остается темнота и тишина, и в этой темноте я — зеленое пламя, зажженное неведомой рукой. Плоть исчезла, суть обнажена. Я горю, значит, живу, но свет мой не в силах разогнать тьму вокруг меня, только накаляет ее нестерпимо, и я — пламя — дрожу в этой тьме… И осознаю, что совсем рядом со мной другое пламя — синее, как летний полдень, и такое же ослепительное, но не греющее, а лишь разбрасывающее вокруг себя призрачный свет синей лампы.
Я тянусь к этому другому пламени, мы осторожно соприкасаемся краями — и на границе рождается, как новая звезда, ослепительная бирюзовая вспышка, и наше биение уже попадает в такт друг другу. Отдергиваемся и снова касаемся, и вдруг — как вздох — вбираем друг друга одним неодолимым движением, и уже нет ни меня, ни его. Есть Мы — бирюзовая звезда, ослепительная и раскаленная — Свет и Сила слились в одно. И каждое дрожание лучей этой звезды, каждая пульсация света отдаются в нервах немыслимым, невозможным наслаждением, и я вижу его — свою — душу до самого дна, и нерешительность уходит, тает как лед, заменяясь радостным изумлением… счастье, непредставимое счастье абсолютной открытости, взаимного проникновения двух душ… слов не хватает, да и не нужны слова, мы — единая нервная система…
«Я ждала тебя всю жизнь».
«Я тебя тоже. Просто не сразу понял, что ты — это ты».
«А я сразу поняла. Я узнала прикосновение твоего пламени. Мы уже были вместе… давно, далеко…»
«Да, два раза или даже три. Я знаю тебя. Когда‑то давно тебя звали рыжей Ирмгарди».
«А тебя — Ренато Флорентинцем. Ты вторая и лучшая половина моей души».
«И ты — моей. Ты — жизнь. Нет большего наслаждения, чем делиться с тобой надеждой».
«Ты — сияние. Нет большего наслаждения, чем делиться с тобой силой».
…Впоследствии Россиньоль рассказывал, что, когда он вошел в комнату, мы лежали, как были, в одежде, застывшие до такой степени, что можно было бы счесть это оцепенением смерти, если бы сердца наши не бились, как одно, а от лиц и рук не исходило зеленовато‑голубое сияние. Он окликнул нас — но мы даже не пошевелились, не разомкнули объятий. Мы были вне времени и пространства — и, низко склонившись перед нами, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

«Ты, кажется, успела влюбиться во Флетчера». 
«С чего это ты взяла, Нелли?!» 
«Просто ты избегаешь называть его по имени, а когда говоришь о нем, то зовешь его „этот изверг“…» 

О нем я могу рассказывать бесконечно, так что если утомлю, прерывайте без стеснения…
Я познакомилась с ним неполных восемнадцати лет от роду, в тот же день, когда ступила в Круг Света и стала собой — отныне и навсегда. Еще не веря в свое новое достоинство, не успев привыкнуть к этому необыкновенному чувству единства со всем сущим…
Был дождь — сверкающий майский дождь, что сбивает лепестки с цветущих яблонь, превращает переулочки Города в бурливые горные реки, смеющийся весенний дождь, от которого не укроют ни зонт, ни магия, ни полиэтиленовая пленка, — да и стоит ли от него укрываться, лишать себя такой радости? Наверное, все‑таки стоит, если на тебе новое бледно‑зеленое платье да еще отделанное жемчугом. Дождь дождем, а линялых тряпок у меня и без того предостаточно…
Вместе с другими прохожими я стояла в дверях большого продуктового магазина и смотрела на серебряную стену, отделившую мир людей от мира стихии…
«А вот мы сейчас девушку спросим… Не согласитесь ли рассудить нас, лойнэлле?»
Их было двое, оба чуть постарше меня. Один, тот, что обратился ко мне, — моего роста, с нечесаной соломенного цвета гривой и лицом, неуловимо выдающим жителя технологической Сути… я лишь бегло скользнула по нему взглядом и во все глаза уставилась на другого, в ярко‑голубом, через плечо которого был переброшен широкий ремень гитары.
Он не поражал своим обликом, черты нервного смуглого лица были тонкими, но скорее неправильными — слишком большой рот, выступающий подбородок… Но Круг Света обострил мое зрение, и легкость его движений, гибкость удивительно соразмерной фигуры и в особенности необыкновенно красиво очерченные кисти рук сразу же выдали мне хорошую примесь Нездешней крови в этом человеке. Это — в первый момент. А во второй я поняла, что его лицо мне знакомо, хотя никакое имя с ним не ассоциируется…
«Тут мой приятель Хэйм настаивает, что надо брать белое лаорийское вино, а по‑моему, единственное, что здесь стоит внимания в пределах десяти фиолетовых, — это „Айренеса“. Вот что вы нам присоветуете, если на закуску только арахис в сахаре?»
Из всей этой фразы я толком уловила лишь одно слово… и неожиданно словно что‑то щелкнуло в мозгу, вставая на свое место.
«Значит, тебя зовут Хэйм? По‑моему, совсем неподходящее имя для Рыцаря Долины. То ли дело — Йоралин из Дакворта!»
Тогда‑то я и увидела впервые, как он улыбается…
«Так ты из Мира Великой Реки?»
«Ну… скажем так, бывала там. Я из Сутей Города».
«Представь себе, и я тоже!» — он взмахнул рукой с воображаемой шляпой, поклон заставил разлететься его длинные — длиннее моих — темные кудри… «Хэмбридж Флетчер, Мастер Ордена Слова, к вашим услугам!»
Мастер Ордена… Как сейчас вижу тонкую серебряную цепочку, стекающую ему на грудь из‑под распахнутого воротника рубашки, а на ней — причудливо ограненный огромный опал. Этот камень словно вобрал в себя все краски мироздания, все колдовское пламя звезд и ночных костров. Тогда я еще не знала, что это не просто красивая побрякушка, предположительно Нездешнего производства, а Мастерский Символ на Пути Растящих Кристалл. Да и сам этот титул еще был пустым звуком для меня…
«Очень приятно. Я Элендис Аргиноль, и ты, Флетчер, первый, кто слышит от меня это имя».
«Вот как? Чем же я заслужил такое доверие?»
«Да ничем. Просто еще два часа назад я и мое Имя не были одним целым».
«Значит, ты только сегодня вошла в Круг Света? Какое совпадение — я ведь тоже только сегодня подтвердил звание Мастера! Черт возьми, это заслуживает того, чтобы устроить совместную попойку! Как ты на это смотришь, Камил?»
«Замечательно смотрю. Но продолжаю настаивать, что надо брать „Айренесу“.
Пойти куда‑то с ними… то есть с ним, Камил — так, в нагрузку… Как же я была счастлива в эту минуту, вот так взяла бы и засмеялась прямо на весь магазин! Люди уже и без того оборачивались в нашу сторону — поклон Флетчера привлек к нам всеобщее внимание.
«Глаза б мои на вас не глядели, изверги! Нате вам еще пятнадцать и берите то и другое, и еще что‑нибудь, чем заесть, а то я с одного бокала захмелею».
Камил в нерешительности посмотрел на Флетчера. «Бери‑бери», — я настойчиво сунула ему в руку свои последние деньги. «Считай, что „Айренеса“ ваша, а лаорийское поставила я».
Не скрывая довольства, он почти бегом направился к прилавку с выпивкой.
«Мой друг, Камил Меройе из Города Страны Больших Труб. Славный парень, но совершенно не умеет вести себя в обществе дам — то стесняется, то хамит, а чаще всего делает то и другое сразу…»
«Кстати, ты сам не назвал мне ни Истинного Имени, ни Сути».
«А тебя еще не научили, что требовать этого не всегда вежливо?» — улыбка сгладила неловкость, но я не сразу нашлась с ответом.
«Ну, ты же говоришь, что из Города… и не Нездешний, хотя и их крови… так что же тут невежливого?»
«Ты это видишь?! Я имею в виду — то, что я полукровка?»
«Так ведь в глаза же бросается…»
Он с усилием сглотнул… Знать бы мне тогда, за что зацепила, — прикусила бы себе язык за бестактность!
«Во мне только четверть эльфийской крови — но на Экологической Нише достаточно и одной восьмой! Я и моя мать — беженцы из тамошней версии Города».
А вот об этом я уже кое‑что знала даже тогда…
«Прости…» — я взяла его руку и прижала к своей щеке. И тогда он наклонился ко мне и шепнул на ухо:
«Мое Истинное Имя — Хейнед Виналкар. И ты тоже первая, кто его слышит».
Я посмотрела ему в глаза.
«Спасибо… Флетчер. Даю слово, что никогда не помяну его всуе — как имя Господа».
А потом дождь кончился, и мы пошли к нему домой, и там весь вечер пили, и он взял гитару, и я влюбилась в его песни с первого аккорда — я, выросшая в высшей степени благопристойной Тихой Пристани, где не принято петь в подземных переходах, где не сформировался рок и давно оборвана менестрельская традиция…

Экологическую Нишу за то и прозвали так, что лишь одна разумная раса имеет право жить и дышать там — люди, простые смертные. Все же прочие — «нелюди» — обречены прозябать в резервациях. Там не знают слова «Нездешний» — и нет оскорбления страшнее, чем «эльфийское отродье».
Мир, где дурнушка может оговорить красивую соперницу — мол, отец ее неизвестно откуда пришел, не от эльфа ли рожден, — и расстроится свадьба, и доживет красавица свой век старой девой с поражением в правах…
До чего же злы бывают эти законопослушные граждане, не прощающие ближнему своему ни красоты, ни долгой жизни, ни таланта, но трижды не прощающие — благодати, причастности всему сущему!
Но даже в этом мире возможно все. И рождаются на свет красивые дети с глазами без белков, за чью жизнь матери‑смертные платят своей — и выживают, несмотря ни на что. Полукровки вообще живучие.
Одной из таких полукровок и была леди Тассия, мать Флетчера.
Я видела ее — хрупкую сероглазую женщину, выглядящую немногим старше сына, стыдливо прикрывающую шалью изуродованную левую руку…
Будь трижды благословен смертный, отец Флетчера, которого тот никогда не видел, но от которого ей посчастливилось родить сына‑мотальца! Уже в тринадцать лет будущий Мастер Ордена сумел пройти по пути в Город‑для‑Всех — и увести туда свою мать.
Флетчер — обычный человек и даже не унаследовал в полной мере материнской красоты. Разве что проживет лет четыреста да бритва ему без надобности… Но честное слово, когда он берет в руки гитару, я помню только про одну четверть его крови и напрочь забываю про три остальных!
Характер у него, конечно, далеко не сахар, и немногие знают о нем то, что знаю я. Это в него уже на всю жизнь въелось — прятать от людей свою Нездешнюю составляющую и в конечном счете все лучшее в себе. Но я знаю, что он — один из любимых учеников самого Ливарка, и я видела, каков он с матерью, — этого мне достаточно.
Сказать вам совсем честно?
Он заслуживает лучшей женщины в мироздании. Нежной, мягко женственной, умеющей понять и успокоить, всегда приветливой и ласковой, уютной, заботливой, женщины, которая создаст ему такой дом, куда он будет всегда возвращаться с радостью… Верной жены, искусной любовницы, отличной хозяйки и прекрасной матери его детям…
Короче — такой, какой я не в силах стать даже ради него.

Катрен II
МОЙ БЕЗ ПАМЯТИ ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

—… Aem‑mon lomies caliae limro si raedli venqoir — и да не ступит никакая Тень в наш круг. Да будет так.
— Да будет так, — прошелестели надо мною четыре голоса.
Я сижу на коленях в центре громадной четырехлучевой звезды, символа Единой, что выложена на каменном полу Зала Магистров, — каждый луч наполовину кремовый, наполовину серо‑зеленый, что‑то вроде стандартной «розы ветров». Причем именно сижу, а не стою, что довольно‑таки нагло с моей стороны. Пол, кстати, холодный, и колени мои медленно, но верно стынут.
Луч звезды прямо передо мной упирается в ступени небольшого возвышения. И на нем, освещенный белым сверкающим кристаллом, в деревянном кресле с высокой спинкой, опустив руки на подлокотники — Ливарк, Верховный Магистр Ордена Слова. По идее, я должна смотреть ему в глаза. Но он всегда был непостижим для меня, и по его лицу я все равно ничего не прочитаю — не дано мне. Поэтому, зафиксировав зрачки на сапфировом трилистнике в центре обруча Ливарка, я переключилась на внутреннее зрение и разглядываю троих Магистров Путей, стоящих у концов трех остальных лучей.
Конечно, Ливарк отслеживает это. И возможно, даже понимает, что думаю я сейчас не столько об Апелляции, сколько о том, что недавно на голову мне свалилась моя сестренка Маэстина и с этим надо что‑то срочно делать. (Выражение «свалилась на голову» понимайте как вам больше нравится.)
Волнения давно уже нет. Все словно во сне… И к тому же я сильно сомневаюсь, что здесь что‑то зависит от меня и моего волнения. Вглядываюсь в лица Магистров, пытаясь понять — какого они мнения об этом затянувшемся анекдоте, что имеют сказать в мою защиту?
Слева от меня стоит Габриэль Лормэ, и на его лице я вижу поддержку и сочувствие. Это закономерно — ведь именно он и подбил меня на Апелляцию к Магистрам. Белый камзол, зеленый плащ, золотые волосы вьются по плечам — изыскан и изящен, как всегда… По виду он типичный современник какого‑нибудь Бернара де Вентадорна, хотя по жизни ему лет тридцать с небольшим. Я еще была сопливой девчонкой с Тихой Пристани и знать не знала ни о чем таком, когда Ливарк принял обруч Верховного, и место Магистра на Пути Созидающих Башню — древнейшем из трех — освободилось. И место это по праву занял Лормэ, в финальном Прении одержав верх над прекрасной Альмуад. За все эти годы никто даже не попытался бросить ему вызов — настолько неоспоримо было его превосходство. И он всегда уважал меня до такой степени, что даже позволял работать со своими Словами и Построениями. Короче, за свой левый фланг я не беспокоюсь.
Справа от меня Сайрон из Сияния опирается на гитару с таким видом, словно это меч. Не только Говорящий Слова, но и воин — и этим похож на Флетчера, своего подчиненного. В отличие от Лормэ, Магистру на Пути Растящих Кристалл глубоко плевать, как он выглядит. Каштановые кудри торчат во все стороны, словно он не причесывался три дня, светло‑бежевая рубашка измята, а шея обмотана неизменным серым шарфом. На него не смотрят — его слушают с замирающим сердцем… Ощутив, что я остановила на нем внутренний взор, Сайрон подмигивает мне как старый приятель: держись, мол, как‑нибудь прорвемся. Да, он не Лормэ, мы знакомы с ним с незапамятных времен, и у меня хватает нахальства не смотреть на него снизу вверх. (Между прочим, я одна знаю, что следующей весной, во время большого Орденского фестиваля, Флетчер намерен бросить ему вызов. И еще неизвестно, кто победит!)
Сзади неодобрительно поглядывает мне в затылок красивая смуглая женщина лет двадцати пяти на вид, по внешности — астурский колониальный тип. На ней золотисто‑розовое платье, плечи обнажены, пышные блестящие черные волосы удерживает большой гребень. С трудом верится, что ее зовут холодным северным именем с запахом солоноватого льда — Ар‑Ньерд Скогадоттир. Мое непосредственное начальство, Магистр на Пути Ткущих Узор, которую я без особых церемоний сокращаю до Нодди. Так ее звали когда‑то давно в недолгую бытность рок‑звездой, о чем она вспоминает не иначе как с циничной ухмылкой. И это по ее милости я с третьей попытки не пролезла в Мастера Ордена. Пожалуй, она пристрастна ко мне, но я не могу обижаться на нее за это — слишком люблю, хотя порой мы с ней ругаемся так, что по всему Зодиакальному кругу должны происходить магнитные бури.
— Итак, Магистр Ар‑Ньерд… — это голос Ливарка. Есть в нем какие‑то особенные мягкость и свет, что‑то такое, что всегда настраивает меня на спокойный и возвышенный лад, в каком бы настроении я ни предстала перед ним. — Правду ли утверждает Подмастерье Элендис, что и после третьего испытания ты не сочла ее достойной степени Мастера Ордена Слова?
— То истина, — отвечает мое начальство, как полагается по ритуалу. Выражение ее лица я бы обозначила словами: «я не трушу и упрям».
— Однако мне ведомо, что Совет Мастеров всех трех Путей судил иначе и счел Подмастерье Элендис выдержавшей испытание.
— Да, было так. Но как Магистр Ткущих Узор я обладаю правом вето — и я его использовала.
— Чем же ты мотивируешь свой отказ? Считаешь ли ты, что Подмастерье Элендис недостаточно талантлива в сплетении Узоров?
— Нет, не считаю.
— Считаешь ли ты, что Подмастерье Элендис недостаточно сильна, чтобы пользоваться поддержкой Мастерского Символа?
— Магистр Ливарк, — в ее голосе заминка досады, — на этот вопрос я не в силах ответить только «да» или «нет».
— Могу ли я сказать? — это влезает Лормэ. И, не дожидаясь формального разрешения Верховного: — Как Магистр, равный Ар‑Ньерд и владеющий той же мерой объективности, утверждаю и свидетельствую, что Подмастерье Элендис не только способна полноценно работать на уровне Мастера, но уже делала это неоднократно и успешно.
— Что дает тебе основание утверждать это, Магистр Лормэ? — не сомневаюсь, что Ливарк спрашивает так, для проформы. У него — свои источники информации…
— Верно ли то, что лишь три полноправных Мастера с трех Путей способны выстроить Купол Абсолютной Защиты? — вопросом на вопрос отвечает глава Созидающих Башню.
— Воистину…
— Так вот, — перебивает Лормэ, — семь месяцев назад такой купол был выстроен над Вратами Белгунды, и от Ткущих Узор в этом участвовала Элендис наравне с двумя Мастерами — с моего Пути и с Пути Растящих Кристалл.
Точно — Лормэ присутствовал при том, как я хвасталась этим деянием на балу в Башне. Все одно к одному…
— Это где такая Белгунда? — вмешивается Нодди, презрев ритуал.
— На границе между знаками Рака и Льва, — спокойно и четко отвечает Сайрон. Ах да, его же тоже туда носило, правда, несколько раньше, чем нас — до Черной пыли — и не в Белгунду, а южнее. Но все равно — было, не спорю. — По официальному реестру Башни Теней эта Суть называется Мидгард‑6.
— Не была… Хотя, кажется, знаю оттуда кое‑кого — жрицу, что ли, ихнюю… Смуглая такая, курчавая и невысокая.
Ага, Гэсти из храма Пляшущего Тура, она самая. И уж не знаю, шесть или еще сколько, а мы так всегда звали это местечко попросту Мидгардией. Суть как Суть, не приманка для туристов, но и не жертва эсхатологии. И Белгунда — очень славная провинция, живут там Простые милые люди, растят ячмень, пасут свиней, варят пиво. И никто никому не враг…
— Кто из твоих Мастеров строил этот купол? — прерывает неуставные разговоры Ливарк.
— От Созидающих Башню там был Мастер Россиньоль.
— А от Растящих Кристалл — Мастер Флетчер, — добавляет Сайрон, хотя его пока никто не спрашивал.
В эту минуту я, для разнообразия, возвращаю зрение в зрачки и успеваю заметить, как легкая улыбка трогает губы Верховного: опять эта неразлучная троица — «сладкая парочка» Эленд и Флетчер (как дразнит нас Урбен де Периге, побратим Флетчера) и примкнувший к ним Россиньоль… Уж не до такой степени непостижим для меня Ливарк — такая улыбка у него довольно точный эквивалент гнусного хихиканья. Это же далеко не первый случай, когда до него доводят совместные похождения нашей бригады!
Нет, что ни говорите, а славное тогда вышло дельце. Флетчер с Россиньолем в то лето работали во Вратах Белгунды по контракту, причем Флетчер уже не в первый раз. А я прикидывалась странствующей жрицей в одном древнем городке, шарлатанствовала месяц, надеясь кой‑чему подучиться и попутно прихватить на память некую святыню, — мне она явно была нужнее, чем им. Только местные жители довольно быстро поняли, что я из себя представляю, и выгнали с позором.
Вот я и подалась в Белгунду, потому что как раз тогда Мидгардию начало застилать Черной пылью, а удирать, не предупредив своих, казалось мне непорядочным. И когда зашла речь о Куполе, всем было до лампы, что я только Подмастерье — накрыть землю от Черной пыли как‑то важнее. А уж когда мы разожгли костер, влезли на ворота и Флетчер заговорил свое Слово первым — народ тут же притих и начал всех нас молча уважать. Ну что ж, и мою часть работы похаять нечем, хоть и использовала я вместо Мастерского Символа бусы из янтаря с серебром, случайно оказавшиеся у меня на шее. А в результате не пострадавшая от Пыли Белгунда теперь одна из главных политических сил Мидгардии и даже с Царством Приморья не считается, вот как. Это, кстати, к вопросу о роли Слова в геополитике…
— Я расспрошу обоих этих Мастеров, — наконец говорит Ливарк. — Но и без этого я вполне готов поверить твоим словам, Магистр Лормэ, — хотя бы потому, что хорошо знаю об аналогичном случае в Мире Великой Реки, когда Подмастерье Элендис в одиночку выполнила работу полноправного Мастера.
Ух ты, чего он припомнил! Моему так называемому «подвигу на пиру» уже скоро год, но его я не забуду до смертных врат — ведь именно он подарил мне Флетчера. Однако любопытно, кто довел эту историю до Верховного — кроме нашей славной троицы, из Ордена я видала там только Рант…
— Раз уж ты сам заговорил об этой истории, Магистр Ливарк… — неожиданно вступает Сайрон. В принципе, от него я многого не жду — несмотря на наше давнее знакомство, в работе он видал меня лишь однажды. Так что дружеское сочувствие — все, что он может мне предложить. — Хотел бы обратить твое внимание на то, что тогда Элендис взяла за основу своего Узора старое Построение Мастера Альмуад. А только истинному Мастеру под силу взять Слово не своего Пути — и дать ему новую жизнь для своих целей.
— То, что Эленд ставит опыты над чужими текстами, вместо того чтобы шлифовать свои, мне и без вас известно! — ни с того ни с сего взрывается Нодди. — И я закрываю на это глаза. Я даже допустила ее к испытанию со «звездной шестеркой», содержащей лишь две вещи, полностью сплетенные ею самой. А одна из тех, что не ее, между прочим, была твоя собственная, Магистр Лормэ!
— Во‑первых, я официально разрешил Эленд работать с этим Словом даже без Права Мэллора, ибо признаю, что перевод на Путь Ткущих Узор сделан блистательно! — невозмутимо парирует Лормэ. — А во‑вторых, дорогая Ар‑Ньерд, ты отстала от жизни. «Звездная шестерка» Эленд уже стала семеркой, и седьмое Слово в ней — твой «Факел».
В ответ на это Нодди заводит глаза к небу и демонстративно крестится. Ой, братцы‑римлянцы, они же сейчас из‑за меня подерутся! Весь ритуал уже давно полетел к лешему. Не‑е, зря я Сайрона недооценивала — такую кашу заварил!
— Хорошо, — говорит Нодди с таким видом, будто сейчас кого‑то укусит, — я буду беспристрастна и объективна — в говорении Слов мало равных Эленд, и Мастера всех трех Путей без страха отдают свои вещи ей в работу. Но следует обратить внимание и на то, какие именно вещи она выбирает! «Монолог со сцены» — Иссякающая Сила, еще три — Клеймо Вечного Непокоя…
— А ее собственный «Город из гранита» — Разрешение от Оков, — тихо, но твердо отвечает Лормэ, и довольная улыбка ложится на его губы. — Не вижу ничего плохого в том, что девушка пробует себя в разных направлениях.
— Ничего плохого?! Лормэ, я стала Магистром после долгих лет всевластья леди Наллики. Вы же все только что не прыгали от радости, когда это случилось! А разгребаться в ее наследии — мне. По всему Зодиакальному Кругу рассеяны Мастера и Подмастерья ее выучки — а учить она умела, в этом ей не откажешь, равно как и в таланте. А чего она и все мы этим добились? Да только того, что Ткущих Узор начали бояться! Я знаю по крайней мере четыре Сути, где моих людей не пускают в священные места и даже к больным — считают, что они способны только навредить. Я своими ушами слышала фразу: «Путь Ткущих Узор уведет тебя под Тень» — это говорил один из Стражей Башни своей подружке, соискательнице. Или ты считаешь, что отсвет этой дурной славы не падет рано или поздно на весь Орден? И станем мы вместо того, чем призваны быть, еще одной порочной силой для мироздания — словно их без нас мало…
— Ну, дорогая Ар‑Ньерд, тут ты преувеличиваешь. В конце концов, ты в ответе только за свой Путь, но превыше тебя — Магистр Ливарк, и ему не привыкать…
При этих словах Верховный морщится, словно раскусил зернышко перца. Все в эту минуту подумали об одном и том же — Луг Безумец… но никто не произнесет этого имени вслух, aem‑mon lomies… К тому же Нодди, пусть дальняя, но родственница Хозяину, незачем бередить эту рану.
— И вообще не понимаю, при чем здесь Элендис Аргиноль.
— Вы что, считаете меня слепой?! Я уже устала притворяться старым шлангом! Именно потому, что лучше всех вас знаю действительную цену Эленд! Она, конечно, еще молода и неопытна, многого не умеет, но если кто из недоучившихся и способен сравниться по силе и возможностям с Налликой, то только она, и никто другой! А мне второй Наллики не надо, я и с одной‑то не знала, как справиться. Будь она хоть десять раз достойна поддержки Символа — Словом не убивают, и бьют не Словом. И в этом вы меня не переубедите.
Это правда…
Из‑за того, что в последнее время я стала частой гостьей в Башне Теней, наши с Нодди отношения перестали быть отношениями учителя и ученика, и в порыве панибратства я порой говорю ей кое‑что лишнее. Сейчас мне вспоминается день, когда на нас обеих напала жажда подвигов и мы, в отсутствие Хозяина, учинили в Башне генеральную уборку. Когда наставник драит закопченные стены возле очага, а ученица разгребает гору грязной посуды, оставшейся после недавнего приема гостей (и все это, заметьте, без никакой магии!), поучительная беседа плохо выходит. Но Нодди вряд ли забыла фразу, брошенную тогда мною небрежно и заносчиво: «Мое единственное оружие — печатное слово. В крайнем случае непечатное».
Слово — действительно оружие, с этим ничего не поделаешь, и я это всегда понимала. И если бы у меня был какой‑то выбор, если бы моя дорога в Ордене была стандартной: соискатель, ученик и только потом Подмастерье — я хотела бы ступить на Путь Растящих Кристалл, тех, кто велит, а не очаровывает. Как и они, я знаю святость той минуты тишины, которая бывает перед началом каждого Слова. И нет для меня ничего более захватывающего, чем «мгновение ноль», когда на Говорящем сосредоточены все взгляды, когда, пойманный в перекрестье чужих воль, он впитывает энергию для того, чтобы взять их всех в свои ладони… И это у меня с детства — помню, как я любила представлять себя на месте Йоны Урманы, объявляющей по радио о начале войны! А тайный шепот над кипящим зельем — не знаю, по мне ли? Но…
Но с самого начала моей ведьмовской биографии я была отмечена Лайгаддэ и узнала, что я не просто рядовая ведьмочка, а — Огненная, Леди Огонь, Жрица Танцовщица. И в Орден за руку привела меня именно она, а там Ливарк только глянул мне в глаза — и я сделалась сразу Подмастерьем, но на Пути Ткущих Узор, и иного мне не дано.
Что ж, Ливарк не только Верховный Магистр, но и мой Лорд — он Огненный, как и я (хотя считается, что я этого не знаю, даже внешне он выглядит скорее причастным Ветру). Ему виднее. Да я и сама чувствую, что я иная, сильнее или нет, но их мерки — не для меня. И зря это они про Наллику — я НИКОГДА не стану ею, это в моих технико‑тактических характеристиках заложено!
— Ньерд, опомнись! — возмущенный голос Сайрона. — Ты сама знаешь, что Эленд — полная противоположность Наллике, в ней нет тени! Вспомни, что ей под силу «Боргил» Лормэ, а более светлой вещи я в жизни не слыхал! Пусть в ее исполнении это не шедевр, но у Наллики, не говоря уж о ее учениках, в жизни с губ не слетит ничего подобного. А кроме того, ее любит Флетчер — единственный, кому за последние пятьсот лет удалось войти в Сияние…
Ну зачем ты так, Сайрон?!
Я утыкаюсь лицом в колени, мне хочется заплакать, не знаю почему. Да, Флетчер — Помнящий. Мало того, он, как и я, имеет то, чего пока лишен и сам Сайрон — Высшее Посвящение, дающее возможность распознавать Тень под любой маской. Но зачем сообщать об этом кому попало, зная, что он всячески это скрывает? В конце‑то концов, сейчас, в этой жизни, никакой ни его, ни моей особой заслуги в этом нет. И… А ведь мы никогда не называли наши отношения словом «любовь». Любовь — это как у Хозяина со мной… С Флетчером же это нечто большее, слияние душ превыше слияния тел, когда не нужны слова… И мне так больно всякий раз, когда этого касается кто‑то посторонний!
Прикрывая лицо краем плаща, осторожно обвожу круг внутренним зрением. Кажется, никто, кроме Ливарка, даже внимания не обратил — слишком поглощены препирательством.
— Разве смог бы он быть с такой, как Наллика?
— Да что ты это мне объясняешь! Ты это объясни ученикам, которые дразнят власти ее «Песней у костра»! И соискателям, которые шарахаются в коридорах от ее черного плаща!
Матерное слово!!!
В бешенстве я вскакиваю на ноги.
— Долго вы еще будете попрекать меня этими тряпками? Да, сшила из того черного шелка, который нашла на брошенной квартире Наллики, и не делаю из этого позора! У нее там еще парча была с золотым тиснением, да вуалей черных целый склад — я и этим не побрезговала! А где я что другое возьму, если все деньги в уплату за квартиру уходят?! И так вечно таскаю что где плохо лежит, и обираю… сами знаете кого! Или, по‑вашему, достойнее рыться в тряпье из вторых рук и шить платья из старых штор? На‑до‑е‑ло! Дайте мне работу по контракту — будет у меня и приличный прикид в цветах ауры, а придираться — это вы все Мастера и даже Магистры!
— Успокойся, Элендис, — мягко произносит Ливарк, и я тут же стихаю. — Ты превыше цвета своей одежды — а иначе не была бы ученицей Лайгалдэ. И умный понимает это. Тебя же, Магистр Ар‑Ньерд, я понял так: ты считаешь Подмастерье Элендис достойной звания Мастера, но боишься, что она может употребить обретенную силу не во благо.
— В принципе да, — Нодди заливается краской. — Ее характер…
— Что ж, Подмастерье Элендис, придется тебе доказать, что ты пришла из света, тем, кто этого не желает видеть. Тут, кажется, упомянули «Боргил». Так вот мое решение: ты должна сотворить такое же Слово — тоже Возвращающее Суть и не менее сильное. Сделаешь — никто во всем мире не оспорит твоего права на звание Мастера Ордена Слова. Aen ye‑o jthalet.
— Aen ye‑o jthalet, — эхом проносится по кругу. Решение вынесено — и кристалл Ливарка медленно гаснет. И в угасающем свете его я вижу жест руки Верховного, подзывающего меня. Я покорно приближаюсь, и тогда он говорит тихо и ласково, так, чтобы не услышали остальные:
— Не переживай, что уходишь отсюда без Мастерского Символа. Так ли уж необходим он той, которая способна почерпнуть силу и вдохновение из простой нитки рябиновых бус?
Глаза его светятся каким‑то сдержанным озорством — совсем как у Флетчера, когда он в настроении. В конце‑то концов, до того, как сесть в кресло Верховного и сделаться непостижимым для таких, как я, этот деятель наверняка вдоволь пошлялся по Сутям с обтрепанной лютней или гитарой, и «великих и ужасных деланий» на его счету куда побольше, чем у нашей троицы, — оттого‑то мы так притягательны для него.
Первое мое побуждение — поцеловать ему руку, но я тут же одергиваю себя — я женщина, а он, черт возьми, не мой любовник! — и ограничиваюсь глубоким поклоном.

На выходе из святилища Ордена я нагоняю Ар‑Ньерд. Теперь, когда церемония закончена, я имею полное право поговорить с ней как подруга с подругой.
— Нодди, я тебя вот о чем хочу спросить: ты с Удардой давно виделась?
— Не далее как вчера, — Нодди достает из пачки сигарету, закуривает. — А что тебе от нее надо на этот раз?
— Не говорила ли она тебе, что в последние две недели еще одна девушка с Тихой Пристани обрела свое Истинное Имя?
— Вот уж этого не говорила точно, — убежденно отвечает Нодди. — Такие новости мимо меня не проходят. Да и она, думаю, не стала бы о таком молчать — моталец с Тихой Пристани зверь еще более редкий, чем какая‑нибудь птица феникс. По‑моему, за все время после твоего появления оттуда пришли то ли один, то ли два человека — и точно парни, а не девчонки.
— Значит, эта паршивка таки не вошла в Круг Света, — произношу я раздумчиво. — Ну что ж, теперь я оставляю за собой полную свободу действий. Я ей дала две недели — за это время черта можно было зарегистрировать.
— Это ты о ком?
— Да о Маэстине, моей дорогой сестрице! Выучилась разрывать мироздание, на радостях сбежала из дому, неведомо как добралась до Города и теперь сидит здесь в каком‑то, прости Господи, скорпионнике. И конечно же никаких известий родителям не подает — ах, нам уже семнадцать, круче нас только вареные яйца и Алланнские горы! Да я им и то стараюсь хоть раз в три месяца весточку посылать — все‑таки не чужие люди, что бы там раньше между нами ни было… а уж она‑то не я, ее отец любил даже больше, чем младших!
— А откуда ты знаешь, что она, как ты выразилась, сидит в скорпионнике? Может быть, просто живет…
— Как раз на Страстной неделе это наказание мое за все грехи сразу заявилось ко мне. И думаешь, в гости? Нет, денег просить — это у меня‑то! Оказывается, эта зараза перед уходом сняла все, что было, со своего именного вклада, обменяла здесь на фиолетовые и полгода оплачивала из своего кармана все пиры и пьянки этой гоп‑компании. А теперь денежки тю‑тю, им там в очередной раз жрать нечего, а тут и праздники подоспели, как на грех… Потому и домой ее не прогонишь — отец за такое дело ее за ноги повесит и будет не так уж не прав. Ну я ей и сказала: шагом марш в Круг Света, и чтоб без Истинного Имени на глаза мне не показывалась. Только тогда «Баклан‑студия» возьмет ее на довольство, причем лишь ее одну, а не всех ее недопесков…
— Кого‑кого? — переспрашивает Нодди.
— Недопесков! Слово, созвучное слову «недоносок». Я даже формулировку придумала: песец есть зверь белый и пушистый, а недопесок еще не песец, но очень хочет. А Маэстине я пригрозила: за две недели не зарегистрируешься — так и знай, натравлю на тебя Стражей с полным на то правом, и они доставят тебя назад в Дверис скоростной почтой. Если гора не идет к Магомету, то пусть идет на фиг!
— Уверяю тебя: в эти две недели в Кругу Света не было никого с Тихой Пристани, — мрачнеет Нодди. — Слушай, а тебе не кажется, что если человек не идет регистрироваться даже под угрозой голода и крайне неприятной высылки, то ему что‑то сильно мешает?
— Именно это мне и кажется, — я вздыхаю. — И я уже вполне дозрела до мысли заявиться туда самой и на месте разобраться… кое с кем!
— Запоминай дорогу, — командует Нелли. — И не забудь снять Орденский трилистник. Если уж хочешь играть притусовавшуюся ко мне девицу, выдерживай роль до конца.
— Да‑да, спасибо, что напомнила, — я спешно отстегиваю от головной повязки и прячу в пояс знак Ордена. У меня он не совсем обычный — цвета морской волны и темный‑темный, почти черный.
— Нелли, а ты уверена, что мое… хм… исчадие прячется именно тут?
— У Влединесс вечно отираются всякие страждущие. Она уроженка Авиллона, ее и без Круга Света голыми руками не возьмешь. Вот и набиваются к ней разнообразные ушельцы…  Я ведь тоже тут отсиживалась, когда первый раз разругалась с Россиньолем — тут всегда и всех принимают.
Нелли — подруга Россиньоля, крепкая и веселая крестьянская девушка чуть моложе меня. Лет семь назад бродячий менестрель Винато проходил мимо ее родной фермы, спел пару песенок, и на следующее утро за ним увязалась девчонка‑подросток. Как впоследствии выяснилось, навсегда. Регулярно они с Россиньолем ругаются в дым, Нелли от него уходит, но потом почему‑то всегда приходит обратно. За эти годы она много потаскалась за ним по Сутям, узнала жизнь и обычаи мотальцев, приобрела в Городе популярность как искусная рукодельница и в конце концов стала полноправным членом нашего маленького содружества уличных артистов, которое матушка Флетчера зовет «Баклан‑студией». Я тоже очень нежно привязана к Нелли — такой хозяйственный и крепко стоящий на земле человек, как она, вносит недостающую стабильность в наше бестолковое существование («все вы у меня личности творческие, а посуду за вас кто мыть будет?»).
— И кстати, когда я тут сидела, я уже знала свое Истинное Имя, хотя и скрывала это от Влединесс, — продолжает Нелли. — Твоя Маэстина вполне может сделать то же самое и почему не делает, мне не понять.
— Ты тут сидела, потому что не знала, куда податься, — возражаю я. — А Маэстина могла бы жить с Луминно или даже со мной — уломала бы я мадам Гру. Всех моих сестер учили музыке, а она еще и очень способная, так что выступала бы с нами, играла на скрипке и имела свою честную долю в наших деньгах. Захотела бы — поступила бы куда‑нибудь доучиться, у меня ведь есть кое‑какие знакомства… Так нет же — сидит хрен знает где, голодная, в тряпках с чужого плеча, и упрямится!
— Я этих ушельцев, честное слово, никогда понять не могла, — говорит Нелли с жаром. — Как вообще можно ходить по Сутям без умения считывать язык, брать рассеянную информацию и изменять облик и одежду? Неужели им так больше нравится? Я ведь еще помню время, когда ничего этого не умела — это ж легче застрелиться сразу! В первой же полуоткрытой Сути камнями закидают!
— Насколько я знаю такой народ, они не верят, что все эти способности возникают только в Кругу, — объясняю я. — Что значит полнота сущего и совокупность реализаций, им втолковывать бесполезно: раз кто‑то умеет, значит, и они могут научиться, причем сами. Так сказать, одной лишь силой мысли. А про замысел Творца с ними вообще лучше не говорить — побьют.
— Так уж сразу и побьют?
— Во всяком случае, меня побили. Это давно было, я после обретения своего Имени такая вытаращенная была, что развешивала словеса где надо и не надо. Еще не усвоила, что проповедь не должна быть пропагандой, за что и получила.
У входа в подъезд еще не старая на вид бабушка удерживает маленького внука от поползновений целиком слопать весь кулек пастилы.
— Вы к Влединке, девочки? — завидев нас, она отрывается от своего важного занятия.
— Да, к Влединесс Хинд, — отвечает вместо меня Нелли.
— Опаздываете! — улыбается бабушка. — У нее гости час назад как собрались, уже поют, — и снова поворачивается к внуку.
— Соседка, что ли? — спрашиваю я Нелли.
— Угу, — кивает та. — Поражаюсь долготерпению этой женщины — другая бы давно на ее месте половину здешних обитателей сдала куда‑нибудь. Например, в клинику для опытов. А ей все нипочем, всегда — здравствуйте, до свидания, Влединка, хочешь пирожка с яблоками, я сегодня пекла, такой вкусный!
— В Авиллоне жители вообще святые, — соглашаюсь я. — Я и сама‑то не всегда понимаю, как меня мадам Гру терпит.
На лестнице и в самом деле слышно пение. Для разнообразия даже неплохое — какая‑то веселая песенка про прекрасную донну и незадачливого ухажера. Я бы не отказалась послушать ее поближе, но к тому моменту, когда мы достигаем седьмого этажа, пение смолкает.
Деревянная дверь покрыта облупившимся лаком, посередине косо выжжена надпись: «ВСЕОБЩИЙ ПРИЮТ». Рядом, прямо на ступеньках лестницы, сидят две девчонки лет шестнадцати и вида на редкость не женственного. У одной в руках малая силийская арфа, иначе называемая кесминой, у другой магический кристалл, способный запоминать звук, — магнитофоны в этом обществе непопулярны.
— Привет, — бросает Нелли. — Что, опять Влединка вас на свежий воздух выставила?
— Там сейчас Арлетт Айотти спит, — отвечает та, что с кристаллом. — Влединесс сказала — не мешайте, а хотите петь, идите на лестницу.
— А это кто с тобой? — спрашивает арфистка.
— Так, подружка, зовут Эленд, — лицо Нелли абсолютно невозмутимо. — Одно время странствовали вместе.
— Эленд, а ты Светлая или Темная? — спрашивает меня девчонка с кристаллом. Меня невольно умиляет эта детская непосредственность.
— А ты как считаешь? Ты‑то сама какая?
— А я ни за Свет и ни за Тьму, — произносит она со значением. — Я за Всемирное Равновесие! — все эти большие буквы видны в ее речи невооруженным глазом.
Вот экспонат!.. О боги мои, почему, если их некому пороть, я должна заниматься еще и этим?! Мне своей Маэстины выше крыши хватает! Черт возьми, мне тоже когда‑то было шестнадцать, но почему‑то в ту пору я и выглядела, и вела себя совсем иначе!
Я выпрямляю спину, откидываю голову назад — то, что Флетчер называет «позой владычицы».
— Юная леди, там, откуда я родом, считается дурным тоном, когда головная повязка висит на ушах, да еще и не прикрытых волосами! — отчеканив эту высокомерно‑изящную фразу, я с каменным лицом прохожу мимо ошалевших девчонок в незапертую дверь «ВСЕОБЩЕГО ПРИЮТА». Нелли украдкой показывает мне большой палец.
Дверь в одну из комнат плотно притворена. В другой комнате на полу сидит сразу много народа — женщин больше, чем мужчин, но основная часть ничем не лучше тех двоих на лестнице. То, что простительно девчонкам, девушкам моих лет и старше простить трудно — а средний возраст народа именно таков.
В углу, невзирая на шум, кто‑то спит, завернувшись в грязное одеяло — явно не Арлетт АйТи, судя по размеру торчащих ног. В центре комнаты постелена клеенка, на ней — чайник, банка абстрактного варенья, немного хлеба и много чашек разной степени наполненности. Если мне скажут, что это весь сегодняшний обед данной компании, меня это не удивит. Зато накурено — хоть топор вешай. Блин, сразу глаза резать начало… я торопливо бормочу себе под нос простенький блоккодификатор, стараясь не думать о том, как буду выводить из организма эту дрянь.
На шкафу батарея пустых бутылок — тут и «Айренеса», и «Золото кланов», и лаорийское всех цветов, и даже пара емкостей из‑под неимоверно дорогой и божественно вкусной «Молитвенной чаши». Вот, значит, как здесь миры спасают… на червонцы Леопольда Ковенски, отложенные в приданое старшей дочери! Поймаю Маэстину — убью! Исключительно из общих соображений, в назидание потомкам. Да, кстати, что‑то не вижу я среди этого сборища своей сестренки…
— А Маэстина с Эвераром гулять ушли, — шепчет чей‑то голос в ответ — не на мои мысли, а на вопрос Нелли. — Вроде должны через час‑полтора вернуться, если только не забредут в соседнюю Суть.
Придется ждать. Сие скучно и противно почти до рвоты, но, увы, неизбежно.
Пока Нелли заводит беседу с кем‑то из прежних знакомых, я тихо пробираюсь в угол комнаты и устраиваюсь на широком подоконнике, полуприкрывшись занавеской. Вроде бы меня и нет здесь, а тусовка как на ладони. Да и концентрация дыма тут не столь убийственная — форточка приоткрыта.
Прислушаться, что ли, для разнообразия, о чем треплются недопески, все‑таки не для того я сюда пришла, чтобы уйти в себя и вернуться нескоро…
— …Нет, все, у меня руны совсем подохли. На секунду отвлеклась, а Эолена давай их руками лапать, всю настройку сбила. Теперь как ни разбросай, все какую‑то чушь несут.
— Слушай, не мне тебя учить, но если так трясешься над энергетикой — поработала, тут же сложила в тряпочку и убрала подальше, а не бросила мешочек на видном месте, как это у тебя водится…
— Знаешь что, дорогой, есть еще такая штука, как профессиональная этика! А тех, кто не понимает, что рабочий предмет должен знать только руки хозяина, надо давить! Ну ничего, вот пусть только придет сюда еще раз — мы ее всей командой так приложим!..
— …А что я вообще мог поделать один против пятерых? Так и выбирался почти трое суток, с одной булкой и флягой воды…
— Ну, это еще не самое страшное.
— …и без единой пылинки курева!
— Ой, тогда верю. Вот это действительно задница!..
— …И это называется песня? Прошу прощения, но у меня абсолютный слух, мне это — как тебе ножом по стеклу! Пусть петь я и не умею, не всем дарован голос, но если я лажаю, то что тогда делает Тив?
— Инта, он наемник, а не менестрель. Его слушают не ради искусной игры, а потому, что он поет правду. Правду, понимаешь? Нет, тебе не понять, ты же никогда не сражалась и не теряла друзей в бою, так что для тебя его песни — всего лишь немузыкальный крик…
— Ты зато великая воительница! Тот же Тив говорил — без тебя в Тисоне ни одна кабацкая драка не обходится. Пользуешься тем, что большая часть мужиков, прежде чем ударить женщину, сначала все‑таки подумает…
— …есть способ. Только Лэри говорит, что для этого специальный нож нужен, сплав из семи основных металлов. Просто выставляешь руку вперед и проходишь.
— Вам с Лэри легко говорить — вы с ней обе полуэльфы. Думаешь, у меня тоже получится? Да и где я такой нож возьму?
— Ну, нож можно и заказать, вот Лэри появится — спросим… Только умоляю тебя, хотя бы при нем не употребляй женский род в обращении! Иначе он и разговаривать с тобой не станет!
— Прости, все время забываю, что она андрогин… э‑э, а за ухо‑то зачем?..
— …Так что, Стражи Хедваля силой в этот Круг запихнули?
— Да нет, похоже, что сам пошел. Струсил!
— И что теперь?
— Да вот видела его Эсс не далее как позавчера. Идет, сияет, словно пятак свежей чеканки. Эсс — к нему, мол, что ж ты не показываешься, тут у Данни третью неделю депресняк. А Хедваль сразу лицом поскучнел и говорит так высокомерно: «Если человек хочет, чтобы у него были проблемы, они у него будут. Возитесь и дальше со своей Данни, а с меня хватит!» Развернулся и ушел не прощаясь.
— Тогда понятно, почему его Круг выпустил. Я и раньше подозревал, что он не совсем наш. Помнишь, когда Птица новую песню пела, Хед ко мне перевесился и шепчет: «Слушай, почему она так орет? Кто у нее отбирает эту самую свободу?».
— Помню. Пожалуй, оно и к лучшему, что теперь его нет среди нас…
В который уже раз за свою многотрудную и многогрешную жизнь я возношу хвалу Единой за то, что, уйдя из дома по Закону Истока, я сначала попала в Рябиновый Дол, потом поучаствовала в Войне Шести Королей, познакомилась с Пэгги и лишь после этого, поднабравшись опыта и получив Истинное Имя, впервые узрела подобный, мать его, серпентарий! Окажись я на месте Маэстины… да после одной лишь недели в таком террариуме Тихая Пристань показалась бы мне лучшим из миров.
Меня трудно назвать терпеливым человеком — но сейчас я сижу за своей шторкой, сосу конфету, которую кто‑то не глядя пихнул мне в ладонь, и молчу. Молчу, хотя могла бы сказать им, что в плане биоэнергетики нет большой разницы — коснулись руны или просто близко поднесли к ней палец, указывая. Что в штампах типа «но этот мир еще запомнит доспехов лязг и звон мечей» нет ни грана правды, особенно если проорать это на бешеном надрыве. Что помянутый Хедваль, похоже, не только не трус, но и весьма неглуп. И что никакой полукровка (в особенности если его смертная кровь от отца) никогда не будет называть себя «полуэльфом» — это ругательство, страшнее которого настоящие Нездешние не знают ничего. За такое даже на дуэль не вызывают, а просто дают в морду на месте…
Да и что это вообще такое — спасать миры? Детство… Тот, кто мудр, знает, что борьба всю жизнь шла за души, и только за них…
Но зачем говорить вслух все эти банальности, да еще людям, которые в принципе не способны тебя услышать? Ввязываться в бессмысленный спор — значит опуститься до их уровня.
Терпи. Ты пришла сюда за своей сестрой. Затем, чтобы она не превратилась окончательно в одно из этих созданий с труднопостижимой логикой. Вот ей и будешь прочищать мозги, если припала такая охота к ассенизаторской деятельности…
— …Так, люди и нелюди, кто‑нибудь знает, водится ли в этой дыре кофе или вымер как класс? А то я прямо сейчас помру, — женский голос, низкий, звучный, но грубоватый, словно пропитый и прокуренный насквозь. «Арлетт Айотти!» — проносится шелест по комнате. Я аккуратно выглядываю из‑за занавески, желая взглянуть на местную достопримечательность, чей сон не положено тревожить бренчанием на арфе.
Она довольно эффектна — даже сейчас, помятая со сна и явно похмельная. На вид вроде бы старше меня лет на пять или шесть. И странное лицо… глаза слишком светлые для того, чтобы цвет этих смоляных волос был настоящим. А одета значительно лучше большинства присутствующих, белый костюм — узкие брюки и блуза из тонкого шелка — выгодно облегает фигуру, крепкую, но стройную. Если бы не этот ее кошмарный голос…
— Сейчас я сварю, лоини Арлетт, — Влединесс, худенькая неприметная девушка в сиреневом халатике, срывается со своего дивана и пулей вылетает за дверь. — Я специально оставила немного…
«Лоини»? Даже так? Мне делается совсем интересно, и я высовываюсь из‑за занавески более чем наполовину.
— Тогда кто‑нибудь, дайте сигарету больной женщине, пока оно там варится, — Арлетт проходит к дивану и уютно устраивается на том самом месте, с которого согнала хозяйку. Вокруг нее тут же образуется кольцо готовых почтительно внимать, и из него тянется несколько рук с сигаретами и огнем.
Похоже, сейчас начнется вещание. Вот уж это несомненно имеет смысл послушать — эта Арлетт из тех, кто привлекает к себе внимание с первого взгляда, и здесь, судя по всему, является прямо‑таки культовой фигурой…
Но именно тут ко мне протискивается Нелли. За ней следует некое существо неопределенного пола — худенький подросток не старше четырнадцати лет, с огромными глазами и длинными пушистыми волосами солнечного цвета. Явно Нездешняя кровь, хотя процент оной на глаз не определяется.
— Вот, Имлаанд, это Эленд, — представляет меня Нелли. — Эленд, а это Имлаанд Эрхе из Хани, из семьи целителей. Представляешь, родители отправили это создание в первый самостоятельный путь — дойти до Города и войти в Круг Света…
— Знаю, — отвечаю я. — Многие целительские или жреческие кланы практикуют такое. Так в чем же дело?
— А дело в том, что Хани отстоит отсюда то ли на восемь, то ли на девять шагов сквозь мироздание. И вот по дороге создание наткнулось на эту самую Арлетт. А она вбила ему в голову, что в Круг Света входить смертельно опасно. И теперь создание не знает, что делать: и в Круг идти боится, и домой вернуться не может, не исполнив заданного. Так и сидит у Влединесс уже полтора месяца. И сидеть здесь ему хреново‑хреново…
— Так что можно я у тебя немножко поживу, Эленд? — тихим голосом довершает Имлаанд, краснея от неловкости. — Нелли говорит, что ты добрая…
— Погоди, — я кладу руку на хрупкое плечико. — Давай сначала разберемся, почему ты боишься войти в Круг. Тебя же послали твои родители, а родители не могут желать тебе ничего плохого.
— Наверное, не могут, — Имлаанд хлопает длиннющими ресницами. — Но лоини Арлетт тоже не желает мне ничего плохого, а она говорит — Круг отнимет мою свободу…
Так, эту песенку мы уже слышали и раньше. Ушельцы просто патологически помешаны на свободе. Причем свобода эта понимается ими прежде всего как независимость от любого долга и любой ответственности. И уж никоим образом не как «возможность самому определять пространство принятия решений», как учила меня Лайгалдэ.
— А почему ты считаешь, что Арлетт желает тебе добра? Она же для тебя абсолютно чужой человек.
— Меня хотели убить в одном из миров. Кричали — «нелюдь, нелюдь»… А она вступилась, отняла меня у толпы и помогла дойти сюда. Только говорит — мои родители не знают всей правды, потому и послали меня вот так. А правда в том, что Круг не только дает, но и отбирает взамен.
А вот это уже зацепка! Я быстро оглядываюсь на Арлетт, но та оживленно грузит своих адептов и не обращает ни малейшего внимания на нас двоих — Нелли уже снова убежала с кем‑то общаться…
— А поподробнее не можешь объяснить, Имлаанд? Твои родители наверняка сами входили в Круг, когда были моложе, но ведь они не считают, что потеряли от этого нечто, иначе не послали бы тебя.
— Я попробую… Лоини Арлетт говорит — у каждого человека есть тень. И так должно быть, потому что не может быть света без тьмы и дня без ночи. Тень нужна, чтобы человек был в равновесии…
Блинн… Мать моя женщина, а ведь начало срастаться! Эти девчушки на лестнице, помнится, тоже размахивали каким‑то Великим Равновесием.
— …Но раз это Круг Света, то он и хочет, чтобы люди служили только свету, и делает их как бы своими частичками. Лоини Арлетт сказала — винтиками в машине, но у нас нет машин, я плохо понимаю, что это такое… Вот, а для этого он отбирает у людей тень, и они уже ничего не делают неправильно, потому что знают, как надо. И им уже никогда не больно по‑настоящему, а лоини Арлетт говорит — кому не больно, тот не человек.
— Имлаанд, — перебиваю я, — но почему бы не допустить, что Круг просто делает людей сильнее и умнее? Разве тебе не хочется этого?
— Да, но лоини Арлетт говорит — слабость есть тень силы. Отними слабость — опять нарушится равновесие. А только Человек в равновесии по‑настоящему свободен.
— Так ты боишься потерять свободу? — спрашиваю я как можно ласковее, хотя внутри меня все уже кипит от ярости. Так бы и натравила Стражей на эту Арлетт, но это называется «настучать» и является поступком в высшей степени неспортивным…
— Нет, я даже не этого боюсь. Просто лоини Арлетт еще сказала, что люди на самом деле делятся на простых и вольных. На тех, у кого можно отобрать свободу, и на тех, у кого нельзя. Первых намного больше, и они, выходя из Круга, даже не замечают, что утратили что‑то. А вольные в Круге просто сходят с ума, — Имлаанд опускает глаза и договаривает еле слышно: — И я — из вольных. Лоини Арлетт говорит, что только поэтому и спасла меня, что я — как все они, а не как простые люди…
Мне приходится укусить себя за руку, чтобы сдержаться. Нет, методика вербовки адептов поражает своим изяществом — страх либо сойти с ума, либо оказаться не в числе избранных… Так, я спокойна, я очень спокойна, я не хочу набить морду Арлетт, морду Арлетт набью не я, это сделают и без меня! А я пока буду решать логическую задачку: как объяснить, что такое принцип копирования, детенышу из мира без машин?
— Знаешь, Имлаанд, Арлетт, кажется, тоже знает не все. Давай я тебе попробую объяснить. Ты ведь доверяешь мне?
— Ага, — улыбается Имлаанд. — У тебя глаза, как у моей старшей сестры.
— Так вот, если ты прочитаешь книгу, ты ведь возьмешь из нее нечто. Возьмешь знание, и оно будет уже в двух местах — в книге и у тебя в голове. Но ведь от этого знания в книге меньше не станет, и ее сможет так же взять и прочитать любой другой человек. А теперь представь, что в ту же книгу забралась мышка. Она не будет читать книгу, а просто съест страницу из нее. При этом она тоже получает нечто — пищу себе в брюшко, — но книги становится меньше. Понимаешь?
— Конечно, понимаю, — кивает Имлаанд. — Это очень просто.
— А теперь пойми: Круг Света читает входящих в него, а вовсе не ест. Он получил то, что могли дать ему твои родители, и взамен дал им новые возможности. Но ни его, ни их от этого меньше не стало. Так как же он может что‑то отобрать у тебя, будь ты хоть трижды из вольных?
Имлаанд морщит лобик в задумчивости.
— Ты говоришь так, что хочется верить. Когда народ разойдется, я обязательно спрошу у лоини Арлетт, что она думает по этому поводу.
— Спроси, — улыбаюсь я. — Но что ты будешь думать, если она скажет тебе, что я говорю неправду?
— Тогда… Тогда решить смогу только я. Ведь проверить, кто из вас лжет, я не в состоянии.
— Вот и правильно, — я не отказываю себе в удовольствии прикоснуться к пушистым волосам. — Так всегда и поступай — учитывай чужое мнение, но решай самостоятельно. И на всякий случай запомни мой адрес: сектор Девы, улица Седьмая Сосновая, дом шестьдесят шесть, на девятом этаже спросить мадам Гру, а потом Элендис…
Имлаанд уходит, и теперь я могу не сдерживать более своих эмоций. Трать‑тарарать‑тарарать и еще раз трать! Если и Маэстине этим закомпостировали мозги — неудивительно, что в Круг Света ее на аркане не затащишь. Сколько я помню, моей милой сестрице всегда нравилось думать, что она не такая, как все, а лучше, талантливее, в общем, избраннее.
Арлетт тем временем берется за кесмину и начинает что‑то вопить — разумеется, тоже о Свободе и Равновесии. Что‑то типа: «Дайте белому лебедю черную песню, дайте черному ворону белое небо» — слова абсолютно не запоминаются, напор же такой, что удивительно, как с потолка штукатурка не сыплется. О боги мои, ну где же эта паршивка Маэстина, за какие грехи вы заставляете меня терпеть еще и это!
«Странник, ты чего такой грустный?» — «Я букву „т“ потерял…» Почему им всем так нравится быть проклятыми?!
— …Что с тобой? — я и не заметила, как ко мне подкралась девчонка в черной шляпе. Похоже, одна из самых верных адепток Арлетт — насколько я помню, та приняла сигарету именно из ее рук. — Тебе плохо?
— Нет, — бросаю я сквозь зубы. — Просто я не в силах слушать эту песню! «Дайте, дайте…» серому страусу красные ноги, блинн!
Глаза девчонки неожиданно загораются странным блеском:
— Я знаю, тебе больно, — произносит она с какой‑то неестественной интонацией. — Но ты все равно слушай, слушай — и тебе станет лучше!
Внезапно она умолкает, окидывая меня странным взглядом. Конечно, от местного стандарта «унисекс» мой внешний вид отличается весьма сильно — широкие черные брюки, корсаж на шнуровке, россыпь браслетов и ожерелий и искрящаяся лента на голове…
— Ты слишком красива, — никогда прежде я не видела у человека такого взгляда — одновременно зрячего и слепого. — Ты не человек, да? Ты не такая, как все люди?
— А если и так, что с того? — О Господи, неужели она учуяла во мне одну из Братства?
— Я знаю, — словно в трансе, повторяет она. — Не бойся меня, леди, — я выпью твою боль. Я помогу тебе!
Я стискиваю зубы. О нет, только не это — четыре года небеса хранили!!! Но уже поздно — она скользнула рукой по моему обнаженному плечу и крепко стиснула мою ладонь…

* * *

Вынужденное отступление: хотите знать, после чего я на всю жизнь перестала верить в жалость?!
…Тогда мне едва‑едва исполнилось восемнадцать. Был благословенный конец лета, пора урожая, тягучие золотые дни сразу после Дня Благодарения. Время меда, вина и яблок. Яблок в тот год уродилось на удивление много, крупных, ароматных, с нежной полупрозрачной кожицей — не белой, не желтой, не зеленой, а понемножку всего… И мы с Ауре почти непрерывно ели эти яблоки, и любили друг друга на яблоках, насыпанных для переборки на пол большого деревянного сарая…
Я не знала, как называлась эта Суть где‑то на полпути между Тихой Пристанью и поворотом на Озу. Я не знаю этого и сейчас и зову ее просто — Мир Яблок. Милый мир, к которому очень шло слово «старомодный», что‑то сентиментальное с налетом прошлого века.
Меня затащила туда моя тогдашняя подруга Брендас. Мне тогда позарез нужны были деньги, а Брендас была родом из этого мира и уверяла, что хозяйка поместья Лиловые Луга очень неплохо платит сборщицам фруктов. Я согласилась и не пожалела — это была не работа, а праздник! Упоительное тепло догорающего лета, напоенного всеми ароматами сада, звонкие голоса девушек, веселый смех, торопливая закуска прямо под деревьями — о, как она была вкусна, самая простая еда! Все девушки были местные, из окрестных сел, и я вполне закономерно оказалась самой легкой среди них. Поэтому именно мне все время приходилось взбираться выше других, чтобы достать самые далекие — и конечно же самые лучшие — яблоки. Лишь мне одной было позволено лазать по веткам — мой вес они выдерживали без труда. Я просто упивалась своей силой и ловкостью, вися на ветках и швыряя яблоки в подставленные подолы, я прямо‑таки плясала на этих ветках, и голос мой звенел над садом громче всех прочих.
Вот там, в этом воистину райском саду, и настигла меня моя первая любовь, настигла весело‑недоуменным вопросом: «А кто она такая и почему ее так заметно?» Я свесилась с ветки вниз головой и доходчиво — разумеется, в пределах своей легенды в этом мире — объяснила молодому человеку с темной бородкой, кто я такая. И очень удивилась, когда он пригласил меня вечером прогуляться с ним по берегу реки. Помню устремленные на меня с завистью глаза всех без исключения девушек: «Ну и свезло тебе, Линдас! Это же сам молодой лорд Ауре, единственный сын хозяйки Лугов!»
Конечно же я пришла. Еще раз повторяю — мне было только восемнадцать, я всего четыре месяца как знала свое Истинное Имя, и все мироздание представлялось мне увлекательной игрой. И ласковый ко мне мир не обманул меня и на этот раз — Ауре действительно заинтересовался мною как личностью. Любая из девушек в саду, не исключая, пожалуй, и Брендас, с радостью раздвинула бы ноги перед наследником Лугов — но он выбрал меня.
Сказочные, невероятные два месяца… Каждый вечер мы с Ауре бродили по берегу реки с чудесным именем Онето, по тем самым лугам, которые дали имя поместью и рощицам, где деревья уже примеряли алые с золотом наряды.
Я влюбилась в Ауре почти мгновенно — мне для этого и сейчас‑то немного надо, а уж тогда… Я читала ему свои стихи, а он рассказывал мне о столице, где он учился в совсем недавно организованном Политехническом институте, и о первой в стране железной дороге, в прокладке которой он собирался принимать участие… От Онето поднимался туман, а мы сидели на высоком берегу реки, вдвоем закутавшись в его накидку, и мечтали взахлеб. Я рассказывала ему о достижениях моего мира с таким видом, словно это только что пришло мне в голову. Ауре, увлекаясь, иногда начинал набрасывать прямо на песке какие‑то расчеты, а после поднимал на меня сияющий взор и говорил, что такой ум — огромная редкость для женщины даже его круга, но еще большая редкость — сочетание такого ума с такой красотой… И все чаще моя рука задерживалась в его руке, и все решительнее мои пальцы пробирались под манжет рубашки Ауре и скользили вверх, к локтю…
А потом я тайком прокрадывалась в дом, где спали сборщицы, влезала под одно одеяло со ждущей меня Брендас и задыхающимся шепотом излагала ей новые подробности своих похождений. По всем признакам это была та самая воспетая поэтами первая любовь, а такой любви, по строгим канонам Тихой Пристани, была положена верная хранительница тайн, подруга, наперсница и поверенная… Брендас казалась мне идеально подходящей на эту роль — ее дыхание замирало в темноте, и она переспрашивала: «Ну? А что он?» — и вздыхала, не скрывая зависти: «Ох и счастливая ты, Линдас…»
И когда то, что не могло не случиться между нами, наконец случилось, я не утаила от Брендас и этого — да и разве можно было не похвастаться таким счастьем! Мой светлый лорд, мой самый первый, тот, кто сделал меня женщиной, — и я до сих пор благодарна ему за то, как это произошло. Он был всего на три года старше меня, и так боялся своей неловкостью причинить мне боль, и был очень обрадован, когда обнаружил, что замка на моих воротах давно уже нет… в первый раз за все время после ухода с Тихой Пристани я возблагодарила своего гинеколога.
Это случилось в конце третьей недели наших прогулок. Вскоре начало холодать, и из прибрежной рощицы мы перебрались в сарай‑сушильню для яблок. Мы любили друг друга, а потом настежь открывали дверь сарая, и Ауре показывал мне созвездия, называя их именами своей Сути. Так мы и засыпали там, среди густого яблочного аромата, укрывшись его накидкой — в эти ночи я вообще не возвращалась в дом сборщиц.
И наконец настал день, когда Ауре надо было возвращаться в город. До начала его занятий оставались три дня.
О том, что он уже помолвлен с какой‑то там Джеммис из соседней усадьбы, я слышала от него и раньше — слышала, но старалась об этом не задумываться. И вот теперь Ауре собрался плюнуть на эту помолвку, предложив мне тайком уехать с ним и там, в столице, обвенчаться…
В третий раз повторяю — мне было всего восемнадцать лет. А кроме того, я, при всем своем ведьминском свободомыслии, все же выросла на Тихой Пристани!
На следующий день я, как и было уговорено, в полдень была на холме, под старым буком. Но Ауре не появился и в шесть вечера… Не буду описывать свои тогдашние эмоции — пошло все это и банально, особенно с высоты теперешних моих лет. В общем, где‑то около восьми, уже в темноте, я вернулась в дом сборщиц с лицом, покрытым соленой коркой от высохших слез. Одно желание оставалось у меня — ткнуться головой в грудь Брендас и обрести слабое подобие утешения, которое лучшая подруга в такой ситуации просто не может не дать.
Брендас поджидала меня на крыльце.
— Явилась! — начала она первая. — Вижу, не удался романтический побег?
— Ох, Брендас… — я замешкалась, не зная, как лучше начать свои излияния, но их и не пришлось начинать.
— А между прочим, по твоей милости всех семерых, кто живет в нашей комнате, выгоняют без расчета! Хозяйка сквозь пальцы поглядывала на ваши прогулки с Ауре, но когда узнала, что он хочет обвенчаться с какой‑то наемной работницей, приказала ему ехать по реке, а нас…
В первую минуту я ничего не поняла. Ничего я не поняла и во вторую, ибо была просто оглушена. И только в третью минуту мой ум, так ценимый Ауре, пробудился от романтической спячки.
— А откуда хозяйка вообще знает об этом, а? Ауре должен был уехать как всегда, никаких особенных хитростей мы применять не собирались. А кроме нас, о побеге было известно только…
— Да мало ли от кого! Кто‑то из девчонок по дурости сказал чересчур громко — вот и нашлись уши, которые услышали… Кто ж знал, что она не станет разбираться, а выгонит всех!
— Кто‑то из девчонок? — все мои слезы моментально высохли, в лицо ударила волна жара. — А кто разболтал девчонкам? Не ты ли, подруженька?! Я же тебе одной говорила, подальше от чужих ушей…
— Да господи, что ты такого рассказала, чего никто не слыхал? Девчонки и сами к нему под бок не прочь были, они за тебя, между прочим, переживали искренне, расспрашивали меня…
— И ты отвечала?!
— А что тут такого? Или делать ловко, а чтоб другие знали — неловко?
Тогда я еще не знала, насколько деструктивен бывает мой гнев — не помня себя от ярости, я рванула Брендас за волосы… Вспыхнули они мгновенно — я и понять ничего не успела, еще раза два ударила наотмашь по чему попало… И только когда занялся ее шейный платок, и на дикий вопль начали выскакивать из дома другие девушки, я сама завизжала как ненормальная и бросилась бежать — все равно куда, только подальше, ибо в тот момент я сама до полусмерти перепугалась того, что натворила…
После этого я месяц отсиживалась у Пэгги, не решаясь сунуться ни в Авиллон, ни в Мир Яблок. Сейчас я поступила бы иначе, но тогда стыд сковал всю мою логику, как лед ноябрьские лужи. Этого месяца хозяйке Лиловых Лугов хватило на то, чтобы ускорить брак сына и его нареченной Джеммис. Когда я снова объявилась в Мире Яблок, было слишком поздно, и то, что Ауре обещал никогда не забывать меня, было воспринято мною не как утешение, а как утонченное издевательство. Меня, женщину конца двадцатого века, эта покорность материнской воле оскорбила в лучших чувствах.
Если вдуматься, все это было для меня только благом — хороша бы я была, так рано связав себя семьей, да еще на такой Сути! Но тогда это просто не приходило мне в голову. Я действительно безумно любила Ауре и потому не помнила себя от горя.
В таком состоянии я вернулась в Город‑для‑Всех и обнаружила, что никто из моей прежней компании не подает мне руки. Это было не просто осуждение — нет, отлучение от всего совместно пережитого, лишение права на уважение, клеймо навеки! Я пыталась хоть в ком‑то найти сочувствие, но все как один тащили из перманентной депрессии невинно пострадавшую от моей руки красавицу Брендас. То есть бывшую красавицу — мои прикосновения оставили борозды страшных ожогов на ее лице и шее. До сих пор гадаю — известно ли было им, за что я ударила Брендас, или нет? Или им просто было все равно?
(Между прочим, сейчас я знаю не меньше десяти целителей, которым под силу уничтожить такие рубцы без следа. И никогда не поверю, что никто из них тогда не знал — хотя бы одного…)
Боль от потери Ауре слилась для меня с болью от потери друзей в одну чашу — и не думаю, что та, которую Спаситель просил пронести мимо него, была сильно горше… Вот после этого‑то я раз и навсегда утратила веру в три вещи: в романтическую любовь до гроба, в так называемых лучших подруг и в людскую жалость.
Ибо все эти девочки и мальчики с горящими глазами утешают того, кого считают достойным утешения, но никак не того, кто и вправду в нем нуждается. Того, кого боль толкает веной на бритву, но не того, кому она вкладывает в руки меч. Того, кто умеет эффектно страдать, но не того, кто больше любой непристойности стыдится собственной слабости! А я… я же тогда совсем не была сильной, но все равно сумела выкарабкаться без посторонней помощи, сама — слава богам, учеба у Лайгалдэ и в Ордене отвлекли меня от моей маленькой трагедии. И с тех пор я и воспринимаю как оскорбление любую жалость по отношению к кому бы то ни было.
Правых — не жалеют! Сильных — не спасают!

* * *

…В последнюю секунду, судорожным усилием, которое даже нельзя назвать волевым, мне удается смягчить силу выброса — и девчонка в черной шляпе с коротким сдавленным криком отдергивает руки. Ладони ее теперь ярко‑розового цвета, она дует на них, даже лижет, и лицо ее искажено судорогой настоящей, а не придуманной боли. Ничего страшного, это всего лишь ожог первой степени, немного масла, немного покоя — и все само пройдет. Вот и на обшлагах ее старенькой куртки армейского покроя нет и следа огня, хотя вообще‑то синтетика занимается мгновенно. Разве что обуглился край вылезшей нитки…
— Зачем ты так? — доносится до меня ее голос сквозь клубящийся ало‑золотой туман, который я никак не могу изгнать из своего сознания. — Ведь я желала тебе только добра!..
— И вот так будет со всяким, рэссла вирз, спасателем, который попытается сунуться не в свое дело, — машинально/произношу я, с трудом сползая на пол, — колени трясутся, ноги держат кое‑как. И все плывет, плывет, словно я резко выпрямилась в душной ванной… я хорошо знаю это состояние, когда замедляется субъективное время, знаю по урокам Лайгалдэ. Краткий энергетический коллапс, он проходит достаточно быстро.
Когда мир вокруг меня снова обретает внятность, я уже окружена тесным кольцом недопесков. На разные лады повторяется одна и та же фраза: «Она ударила Данни огнем!» (значит, это и есть Данни? Вот и познакомились, трать‑тарарать…) Многие неумело изгибают руки в защитных жестах. А прямо передо мной — глаза в глаза — стоит Арлетт Айотти.
— Кто ты и что тебе здесь надо, саламандра? — я осознаю смысл последнего слова и тут же понимаю, что на самом деле она сказала «анъоо‑ллах», что‑то вроде «дух или живое существо пламени». Слово языка ломиэллайи — родного языка печально знаменитой леди Наллики.
Все, вот теперь окончательно срослось — и черные волосы при светло‑серых глазах, и имя Айотти. Я правда, знаю едва ли два десятка корней этого языка, который не в силах освоить никто, кроме его носителей, ибо организован он вопреки всем лингвистическим законам и правил там, по‑моему, нет вообще — одни исключения. Но если память мне не изменяет, «айо‑оти» на сем странном наречии означает что‑то вроде «милосердия».
Есть такая раса Нездешних — лаийи теней, чаще именуемая кланом Черной Звезды. Особенность ее в том, что она способна оптимальным образом улавливать и использовать энергию отрицательных эмоций — смертных, в меньшей степени других Нездешних. Поэтому о них говорят, что они «питаются болью», и откровенно их недолюбливают. Но на самом деле человеку, пообщавшемуся с лаийи теней, обычно быстро делается лучше — ведь они забирают себе его отрицательный потенциал.
Как и все истинные лаийи, клан Черной Звезды весьма неохотно покидает места обитания, поэтому среднему мотальцу известно о них не так много. Однако в остальном они — те же лаийи, и если смертную женщину угораздит лечь с одним из них…
Вот тогда спасайся кто может! Ибо для получившегося гибрида отрицательное эмоциональное поле — единственно возможная среда существования. И если только он не помрет от энергетического дисбаланса годам этак к двадцати, то научится искусно провоцировать и поддерживать вокруг себя это самое поле. А если учесть, что, как и любая первая производная лаийи и человека, данный гибрид не любит жить подолгу на одном месте…
В общем, от Наллики, успевшей стать в Ордене притчей во языцех, стоящая передо мной дама отличается, похоже, лишь большей агрессивностью и (я очень на это надеюсь!) меньшим талантом к сложению и Говорению Слов.
Все это проносится у меня в голове за какую‑то пару секунд, после чего я мгновенно осознаю, как надо действовать.
Медленно, очень медленно, чтобы все прониклись, я обвожу расфокусированным взглядом это сборище энергетов‑дилетантов, которое пытается меня «удержать»…
— А ну все на метр от меня, — выговариваю я негромко, но предельно внятно. — А то еще кого‑нибудь обожгу по чистой случайности, — и резко выбрасываю вперед ладонь. Сработало — недопески мгновенно отшатываются назад, одна Арлетт стоит неколебимо. Из задних рядов доносится чей‑то почти плачущий возглас:
— Что же ты, Риаль? Ты же Повелевающая Огнем, сделай что‑нибудь!
— Ха‑ха три раза, — мрачно отзывается та, которую назвали Риаль. — Сама лезь с голыми руками на саламандру‑оборотня.
Я невольно ухмыляюсь, заслышав сие, и кажется, это пугает их еще больше.
— Можешь называть меня саламандрой, если тебе так больше нравится, — теперь я сосредоточена исключительно на глазах цвета мартовских луж. — Вообще‑то я Линда Угнела, старшая сестра некой Маэстины Ковенски. Тебе ничего не говорит это имя?
— Зачем ты причинила боль Данни? — Арлетт, видимо, не пожелала услышать мои последние слова.
— Для профилактики, — я принимаю максимально наигранную позу вызова. — Чтоб больше никогда в жизни не совала пальцы в розетку. Если уж совсем честно, я предпочла бы причинить эту боль тебе. Ты же считаешь, что тот, кому не больно — не человек, не так ли?
В полированной дверце шкафа я вижу свое отражение — волосы разметались, ожерелья перепутались и вообще вид такой, словно вот‑вот кинусь и начну когтями рвать. Ушельцы видят то, что хотят видеть. Сейчас я играю и не боюсь переиграть — пусть они боятся, мне так даже проще. Ну не могу я уйти отсюда, не надавав по мозгам этой Арлетт! Впрочем, я и так уже, кажется, доставила ей пару приятных минут. Удивительно, как у нее от моей ярости — а это ведь тоже отрицательная эмоция! — до сих пор понос не случился.
— Ты хочешь меня убить, да, саламандра? — спокойно бросает мне в лицо Арлетт, будто всю жизнь ждала этого.
— Ну зачем сразу убивать, энергию тратить, — отвечаю я с демонстративным презрением. — Вот зашвырнуть бы тебя куда‑нибудь очень далеко, чтоб под ногами не путалась и детям тутошним на мозги не капала!
Ситуация, преследующая меня с раннего детства и посейчас, — «девочки дерутся»… может, просто из‑за ощущения себя ничуть не похожей на других женщин? Но как бы то ни было, такое случается со мной не реже трех раз в год — только в детстве это были таскания за волосы, а сейчас — дуэли, блинн, на атрибутах и архетипах…
— …Ну‑ка, ну‑ка, что здесь происходит? Что тут у вас за бардак?
В дверях комнаты неожиданно обнаруживаются три фигуры в серой с серебром форме, которую я так мечтала увидеть в этом вертепе. Стражи Башни. Нет, на небе или где‑то еще, но бог, несомненно, есть и временами даже слышит мои молитвы. Уж не знаю, что занесло их сюда, но сейчас их явление настолько к месту!
— Удо Грейлен, капитан Стражей Башни Теней. Кто хозяйка этой квартиры? — уверенно употребленный женский род не оставляет сомнений, что Удо сей вертеп знаком куда лучше, чем мне.
Вокруг него мгновенно образуется пустое отчужденное пространство, на лицах читается какой‑то иррациональный испуг, ничего общего не имеющий с обычным страхом перед представителем закона. Лицо Удо наполовину закрыто большими зеркальными очками — две недели назад какой‑то ублюдок зажег у него под носом световую бомбу, так что он до сих пор не выносит дневного света. И меня не покидает ощущение, что испуг в недопесках рождает не только ореол Круга, но и эти очки…
— Я здесь, — Влединесс возникает в поле зрения чуть ли не из‑под стола. — В чем дело, капитан Удо?
— По заявлению Инглори Эрхе разыскивается ее дочь Имлаанд. Есть ли она здесь и знает ли кто‑нибудь о ее местонахождении?
Все‑таки девчонка… Я быстро оглядываю помещение, но нигде не мелькает пушистая головка солнечного цвета. Вышла, что ли, в соседнюю комнату или еще куда? Зато Арлетт Айотти сразу же вскидывается в сторону Удо:
— Вы появились исключительно вовремя, капитан. Дело в том, что у нас тут объявилось некое странное существо — по виду обычный человек, но есть основания считать, что это — стихийная саламандра. Ведет себя крайне агрессивно и уже слегка обожгло одну из нас. Мы пробуем сдерживать ее, но едва с этим справляемся…
Вот этого я ожидала от Арлетт меньше всего — пытаться сдать кого‑то своему злейшему врагу! Одно из двух: либо она старается увести разговор в сторону от Имлаанд, либо в самом деле настолько перепугана, что даже Стражей готова взять в союзники…
Удо долго смотрит на меня, а я на него. Все‑таки первой не выдерживаю я — рот мой растягивается в улыбке до ушей. Подозреваю, кстати, что они с ребятами некоторое время просто стояли в коридоре, не привлекая к себе излишнего внимания, и уж последнюю‑то пару реплик точно слыхали.
— Привет, Эленд, — наконец говорит капитан Стражей. — Все ищешь приключений? Кого это ты тут обожгла?
— Достали, вот и обожгла, — отвечаю я. — Сам знаешь: гнев Огня, гордыня Камня, хитрость Воды и упрямство Жизни…
— Это уж точно, — кивает Удо. — За что хоть обидела?
— А пусть не в свои дела не лезут, — я, раздвигая толпу, спокойно подхожу к Стражам. — Ни в мои, ни в чьи‑то еще. Я вообще‑то сюда за своей сестрой пришла, которой эти деятели уже черт знает сколько мешают зарегистрироваться.
— Припоминаю, ты говорила… как ее, Маэстина, что ли? — взгляда Удо под очками не видать, но я чувствую, как он обводит им комнату. — Так она тоже здесь обитает?
— В принципе обитает, — морщусь я. — Но конкретно сейчас где‑то бегает. А я ее тут битый час караулю, чтобы в Круг Света за шкирку отволочь…
— Ты упрекаешь нас за вмешательство в чужие дела, приберегая право вмешиваться для себя? — неожиданно встревает Данни. Арлетт мечет в ее сторону взгляд, подобный молнии, но моя жертва, похоже, ничего не замечает. — Маэстина свободный человек, и никто не имеет права тащить ее куда‑то за шкирку. Даже сестра.
Удо поворачивается к Данни всем корпусом и сквозь очки окидывает ее таким взглядом, который, кажется, можно потрогать.
— Все мы тут люди свободные, лойнэлле… а руку вашу попросить нельзя ли? Как там у вас дела обстоят с регистрацией?
— У меня обожжены ладони, — резко отвечает Данни. — Паспорт, если хотите, в правом кармане куртки, мне самой не достать. Даже с московской пропиской…
— Москва — это версия Города на Техноземле? — делает вид, что припоминает, Удо. — Только руку все равно позвольте. Я не Огненный, как Эленд, я Жизнь и Ветер, так что боли не причиню. А заодно и вашу, досточтимая лоини, — кивает он Арлетт. — Лицо у вас приметное, только что‑то никак не припомню я его…
Данни мнется, но Арлетт спокойно соединяет свою ладонь с ладонью капитана Стражей. Удо замирает на секунду, прислушиваясь к ощущениям…
— Хм, как ни странно, все в порядке. Не ожидал, простите. Но на всякий случай дайте на контроль еще раз, Залту, пока я с девушкой занят.
Высокий парень с вьющейся светлой гривой — явно Нездешний и явно совсем юный — берет ладонь Арлетт в свои руки и прислушивается намного дольше, чем Удо… Тот тем временем пробегает взглядом паспорт Данни.
— Наведенка, капитан! — вдруг восклицает Залт. — Очень хорошая подделка, нашей работы, я сам едва отфильтровал — но наведенка! Меня не обманешь!
— Вот как? — рот Удо едва заметно кривится. — Давненько, давненько такого не встречалось. Так что извините нас душевно, лоини, но придется вам с нами прогуляться. Не упрямьтесь, пожалуйста, никакой вам пользы от этого упрямства не будет. Так, Залт, Айинн, а вы, пожалуй, прочешите всю публику. Смотрите только наведенку, на отсутствие регистрации пока плюйте — тут ее, почитай, у каждого первого нет. Да, все это очень и очень печально… И кстати, я еще раз повторяю свой вопрос про девочку по имени Имлаанд Эрхе: может ли кто‑нибудь указать ее местонахождение?
Пару минут я с удовлетворением наблюдаю за разгромом, учиняемым Стражами, потом кивком прощаюсь с Удо, набрасываю на плечи шарф и ухожу. Маэстина так и не появилась, а теперь, после показательного разгрома, и вовсе не появится. Где я теперь буду ее искать?
Спускаясь по лестнице, пытаюсь понять: напрасно или не напрасно потратила этот день своей жизни?

Как вы можете понять, до святости мне еще весьма и весьма далеко. Именно поэтому я в конце концов оставила всякие мысли о Маэстине — пусть живет как хочет. В конце концов, она уже достаточно взрослая, а у меня собственных забот выше крыши. Не показывается, денег не клянчит — и то ладно.
Однако аккурат на Пятидесятницу эта история получила совершенно неожиданное окончание…

«…высокая и мрачная башня, где жила Эргис, единственная дочь князя Эрта, посвятившая жизнь магии и колдовству. В полном уединении обитала она здесь, вдали от людских селений, и шесть немых кобольдов прислуживали ей…»
Благодать‑то какая! Мадам Гру на целый месяц укатила на курорт, к теплому морю, и я обитаю одна в трех комнатах. Перед отъездом она надавала мне столько ценных указаний по поддержанию квартиры в божеском виде, что можно подумать — я не квартирантка, из которой вытягивают квартплату, а горничная, получающая жалованье.
Пока что я предаюсь дозволенному разврату, валяясь на любимой тахте мадам Гру и вешая шарфы на ее столь же любимый фикус…
Ужин мне, как всегда, лень готовить, к тому же сейчас для этого надо оторваться от тетрадки Россиньоля с переводом очередной древней легенды Аханеора. Достаю из сумки пакет с фруктово‑ореховой смесью, вываливаю его содержимое в тарелку, заливаю молочным кремом и начинаю есть, не отрывая глаз от неровных рукописных строк:
«И вот однажды, спускаясь вниз после своих занятий, услышала Эргис звуки музыки, доносившиеся ниоткуда. Потрясенная, замерла она, как изваяние, ибо некому было играть в ее одинокой башне, и уже несколько лет не говорила она ни с одним человеком. А тем временем к музыке присоединился голос певца, и звучал он столь прекрасно, и так хороша была песня, что стояла Эргис из рода Эрт, позабыв обо всем, и лишь когда умолкла музыка, проговорила зачарованно: „Кто бы ты ни был, где бы ты ни был, спой мне еще, ибо нет большего счастья, чем слушать тебя!“ Ничего не ответил ей незримый певец, но назавтра в тот же час Эргис снова услыхала его голос, и новая песня была еще лучше прежней…»
Эргис из рода Эрт. Я пытаюсь представить себе эту колдунью из далекой Сути — высокая, величественная женщина в длинном платье с рукавами до земли. Платье почему‑то видится мне темно‑серым. Отложив тетрадь и тарелку, я пытаюсь пройти по комнате с выражением спокойной властности, стараясь держать спину как можно более прямо…
Да нет, не мое это. Чушь. Не могу понять, почему Россиньоль так ухватился за эту легенду. То, что он хочет видеть, у меня не получится, да и вообще не самая лучшая женская роль для уличных представлений… Россиньоль представляет ее похожей на меня, но люди, подобные мне, несовместимы с долгим пребыванием в таком уединении, с этим мрачным величием…
А с другой стороны, когда твои туфли совсем развалились, за любое денежное предложение ухватишься обеими руками.
«… и так продолжалось год, но настал день, когда в урочный час не услышала Эргис любимого голоса. Она ждала день и другой, а таинственный певец все не давал знать о себе. И тогда в отчаянии разожгла она большой огонь, приготовила страшное зелье и произнесла Слово Вызывания. Звала она всех духов огненных и горных, водяных, лесных и тех, что носятся с ветром, — есть ли среди них кто‑то, кто ведает путь к тому, кому отдала она сердце, ничего о нем не зная?»
А вот это бы я попробовала изобразить! Не уверена, что получится, но так хочется попытаться!
Ломтик инжира в молоке падает с моей ложки прямо на страницу рукописи. Пытаюсь сбросить его щелчком, чтобы не размазать чернила, в результате он перемещается на рукав моей рубашки (новой! чистой!! из кремового шелка!!!). Приходится прервать чтение еще на полминуты…
Проходя мимо темного окна, вижу в нем свое отражение и, не удержавшись, вскидываю руки в бешеном жесте, начинающем танец: «Прошлое вновь вскипает в крови…»
«…ждала, не пытаясь более воззвать к непознаваемому, пока маленькое рыжее существо, зовущее себя духом очага, не явилось снова. „У меня есть для вас хорошие новости, — сказало оно. — Сегодня я пришел к вам, посланный моим господином. Наденьте этот браслет на руку и не снимайте — и тогда в ближайшее время вы сможете увидеть его“. И оно надело на руку Эргис колючий серебряный браслет, словно сплетенный из терна, и шипы впились в ее нежную кожу, но она и звука не проронила, а спросила только: „Скажи, лицо его так же прекрасно, как и голос?“ Существо же, не ответив, шмыгнуло назад в очаг…»
Ощущение вызова является, как всегда, неожиданно. Поднимаю глаза на мой кристалл связи, стоящий высоко на полочке — в нем пульсирует свет. Тянусь за ним, по дороге уронив какую‑то из безделушек мадам Гру… Из сиреневых бликов выступает довольная физиономия Россиньоля:
— Привет, привет! Ну как, прочитала мой перевод?
— Просмотрела, — отвечаю. — Как раз дошла до того места, где на Эргис надели талисман Замка‑без‑Лица.
— И что скажешь?
— Знаешь, — говорю я раздумчиво, — скажу много хорошего и разного. Может быть, даже больше разного, чем хорошего. И самое главное — ты что, всерьез рассчитываешь, что Флетчер сумеет сыграть этого, который незримо поет? Это же совсем не его стиль!
— Во всяком случае, уж лучше он, чем я.
— Ты‑то, может быть, и справился бы, но тут столько всяких «но»… Вот увидишь, Флетчер откажется.
— Ничего, уговорим. Главное, чтобы ты согласилась.
— Я согласна, но только при одном условии: чтобы незримо поющим был кто угодно, но не Флетчер! Наши с ним отношения — не для Университетской площади Аркованы.
— Но кто тогда?
— А это уж сам ищи. Или применяй не вполне дозволенную магию. Да, кстати, рыжего чертенка вполне может изобразить Джульетта, надо взять ее в долю, а то у девочки второй месяц в кошельке глубокий вакуум.
— Это сколько угодно… Ладно, я еще всячески подумаю, но уже начну писать песни.
— Начинай. Что бы ни вышло, пригодятся.
— Тогда до связи.
— До связи, — говорю я, и кристалл в моих руках потихоньку угасает. Весьма неплохо. Если Россиньоль управится с песнями за неделю, скоро у меня снова будут деньги. В Арковане — Городе Врат Удачи — уличным артистам кидают много, а ведь потом можно и в Город Мира Чаши податься…
И тут я замечаю, что именно уронила, когда тянулась за кристаллом. Это заветная бутылочка мадам Гру с сиропом из сорока шести горных трав Нитэйи, в целительную силу которых она верит так же непреложно, как в Божью благодать. Пробка вылетела, и на светлом ковре расплылось славное бурое пятно, очертания которого напоминают изображение Венки на политической карте Тихой Пристани. Несколько секунд я со сдавленным непроизвольным и неуместным хихиканьем смотрю на содеянное мной, потом, выругавшись, поднимаюсь с тахты.
Да‑а. Воистину я не Эргис из рода Эрт. Это у них в сказках все просто: сказал «рок‑шок‑порошок» — и нет никакого пятна… и бутылка полная. А у нас для таких дел не магия потребна, но тряпка и доброе средство для чистки ковров. Да еще новый сироп хозяйке покупать…
— Кобольда хочу в услужение, — бормочу я, шаря в кладовке. — Можно одного и не немого. Честное слово, мне бы хватило…
Звонок в дверь раздается в самом начале борьбы с экологической катастрофой. Бросаю взгляд на настенные часы — ни хрена ж себе, уже без пятнадцати полночь! Кого это из моих разлюбезных друзей…
— Привет, Элендис, — улыбается с порога Имлаанд Эрхе. — Извини, что раньше не зашла, — я твой адрес вспомнила только сегодня.
— Имлаанд, так тебя что, до сих пор мама не нашла? — срывается с моего языка, но тут же я осознаю, что неправа: девочка прямо‑таки лучится полнотой сущего. Это ее одежда меня с толку сбила — те же джинсы, тапочки и рубашка в клетку, что и во «Всеобщем приюте».
— Лучше называй меня просто Иммой, как в Кругу, — подтверждает она мои мысли.
— Тогда почему ты все еще в Городе, а не у себя на Хани, если вошла в Круг?
— А я гуляю по Силовому Орнаменту, смотрю все тринадцать Городов. Мама сказала — проверяй свои новые способности.
— Мудрая у тебя мама, — вздыхаю я. — Мне б такую в твои годы. Имла… Имма, ты есть хочешь?
— Если совсем честно, то хочу.
— Тогда придется тебе подождать. У меня есть рыбные палочки и пакет келл‑ативи, но первое надо жарить, а второе варить. А у меня тут… сама видишь, — указываю я в дверь комнаты. — Бедствия и последствия. Пока не ликвидирую…
— А я сама все сварю, — вызывается Имма. — Не бойся, я умею. Ты только покажи, где у тебя что.
Когда я убеждаюсь, что от сиропа на ковре не осталось и следа, из кухни уже тянет вкусным запахом тушеных келл‑ативи — местных съедобных водорослей, самого дешевого из того, что я люблю. Завидую белой завистью этой Имме. Земля‑в‑Цвету, небось, или хотя бы Камень. А я, как почти все Огненные, хозяйка просто никакая, и дело тут даже не в умениях — потребности нет.
Захожу в кухню — Имма, в фартуке мадам Гру, раскладывает ужин по тарелкам. И ведь не просто разогрела — нет, нашла сладкий перец, о котором я совсем забыла, и мешочек изюма, и все это бросила в келл‑ативи. И чайник уже взгромоздился на плиту — я о нем всю жизнь забываю, для меня главное — накормить гостя…
— …Они меня за вином послали тогда, — рассказывает Имма с набитым ртом, из которого свисают ленточки водорослей. — А до магазина далеко, да мне к тому же продавать не хотели — сказали, что еще маленькая. Пришла с тремя бутылками, а там на лавочке сидят Эверар и твоя Маэстина. И говорят, что внутри погром — Стражи пришли. Отобрали у меня бутылку, отпили половину. Потом Эверар сказал, что знает еще одно место, куда можно вписаться. И мы поехали к девушкам, которых звали Деса и Алкуа‑э‑Гиллит…
— Слушай, да я их знаю! — перебиваю я. — Это Ученицы Изотты Стрелки, Мастера Созидающих Башню из нашего Ордена!
— Да, они сказали, что состоят в Ордене. Вот там мы и живем до сих пор. Я, правда, хотела к тебе уйти, но забыла номер улицы. Пыталась у Маэстины уточнить, а она говорит, что помнит только вузиа… визуально. Между прочим, когда она узнала, что ты была у Влединесс, то выругалась неприлично и сказала, что теперь знает, кто навел Стражей…
— Я и в самом деле почти дозрела до этого, — киваю я. — Но они, как им и положено, успели раньше.
— Я знаю — это они меня искали. А ты меня тогда так озадачила, я все думала, а потом тихонько поговорила с Десой. И она сказала, что ничего страшного в этом нет, наоборот, это такое счастье! Они обе были в Круге — и она, и Алкуа‑э‑Гиллит. Я тогда подумала — они же совсем такие, как Маэстина и другие, и магией тоже пытаются заниматься, только нервничают меньше. Решилась и сама пошла. Ой, это такое… такое… у меня даже слов нет! А как из Круга вышла, тут меня Стражи на ступеньках и сцапали. Я сначала испугалась, а они просто привели меня к себе, там был кристалл, как у тебя в комнате, только намного больше и с синими искрами в глубине… И они вызвали в этот кристалл мою маму, чтобы я с ней поговорила. А мама сказала, что это очень хорошо, раз я вошла в Круг, а теперь я должна осмотреть отражения Города во всех знаках Зодиака, чтобы научиться пользоваться тем, что дал мне Круг. И Стражи меня отпустили, только спросили — жить‑то тебе есть где? Я говорю — есть…
— Хорошо хоть с тобой все обошлось, — я снимаю чайник с плиты и завариваю чай Имме и латаровую кору с душицей — себе. — А еще что‑нибудь можешь рассказать про Маэстину?
— А ты можешь увидеться с ней, если тебе надо, — Имма отхлебывает чаю и тут же, ойкнув, втягивает воздух — обожглась.
— Как? Она же, как я понимаю, видеть меня теперь не желает…
— А в Ордене завтра праздник какой‑то или бал. Маэстина на него с Алкуа‑э‑Гиллит напросилась…
Черный с золотом вихрь в центре зала — нолла хиссиэ, восемь пар. Совсем еще юные мальчики и девочки, лет шестнадцати или семнадцати, но танец их — не старательность учеников, а безудержное вольное веселье, дарующее наслаждение. Плащи мальчишек расшиты золотым узором, у девочек в волосах жемчужные нити, разлетающиеся в прыжках юбки вспыхивают изнутри алым… Как я хотела бы быть среди них, о госпожа моя Скиталица! Разве можно усидеть на месте, когда звучит такая музыка! И еще жалею безумно, что рядом со мною нет Пэгги с ее заразительным восторгом…
У Учеников — свои балы, которые старшие чуть высокомерно называют «детскими праздниками». Те, кто носит трилистник, частые гости на таких балах, но именно гости, никак не хозяева. Так что я сижу среди зрителей и отчаянно завидую танцующим. Среди них — Чочия, моя ученица из соискателей (учу я ее, конечно, не танцу — тут она сама могла бы меня кое‑чему поучить — а искусству Слова). Сейчас она танцует с красивым мальчишкой, чьи каштановые волосы собраны в хвост, и даже не глядит в мою сторону. Она молода и счастлива, ей нет нужды знать, есть ли сейчас в зале ее наставница!
Почти все Мастера Ордена прошли через эту пору бесшабашного вагантства — но я совсем другое дело. Я‑то никогда не была Ученицей…
Перевожу взгляд на музыкантов. Их трое — двое мальчишек с гитарами, тоже в черном, и белокурая девушка с флейтой. Платье на ней серебристое на голубом чехле, сквозь прозрачную юбку хорошо видны стройные ноги. На вид эта девушка вряд ли старше танцоров, но это только на вид — Тинэтин Лиура, в Братстве более известная как Тин, стала ученицей Лайгалдэ около восьмисот лет назад. Мне еще ни разу не довелось с нею разговаривать, но неужели дочь Зеленого Пламени не способна узнать свою сестру, причастную Воде?
Реше — всегда наособицу. Во всех известных мне культурах править может божество любой стихии — Огня, Камня, Ветра… но не Воды. Хозяин же Воды равен по силе Высшему, господину мира, однако не лезет в его дела, властвуя в отведенных пределах… По крайней мере, Тинка этой тенденции вполне подвержена. Свойство воды — принимать ту форму, которая ее вмещает. Свойство Тинки — легко и просто сходиться с абсолютно любым человеком, вызывать доверие с первого взгляда. Этика — ее стихия, как моя — понимание возможностей, как сила и пространство — для Ярри, мысль — для Тали и бег времени — для Мадлон… И все‑таки она не похожа ни на одну из нас. Это мы выгребаем грязь из мироздания, она же делает ту же работу в каждой отдельной душе — в любой, какая подвернется, но всегда индивидуально. Ее работа — везде, всегда, в каждую минуту во всяком месте, и это ее призывают те, кто в молитвах своих поминает Жрицу Утешительницу.
А сейчас вот она стоит и с сосредоточенным лицом ведет на серебряной флейте мелодию ноллы. Вот кому бы еще позволили Ученики Ордена аккомпанировать их танцу на своей суверенной территории?
И тут среди зрителей, толпящихся вокруг, я замечаю Маэстину — она смотрит на танец, разинув рот от восхищения. Вот где ты мне попалась, паршивка! Я тихонько встаю с почетного гостевого места и, стараясь не привлекать излишнего внимания, ввинчиваюсь в толпу…
Танец кончился — мальчишки, взмахнув плащами, замерли в изящном поклоне перед своими дамами. Аплодисменты, естественно, бешеные.
— А теперь ты танцуй для нас, Кристина! — выкрикивает кто‑то из девчонок, едва ли не Чочия.
— С удовольствием, — голос Тинки тих и приветлив, она никогда не ломается в таких случаях. — Только пусть моим партнером будет Торант.
Один из мальчишек, с серебряным медальоном на шее, церемонно подает ей руку. Снова звучит музыка, на этот раз медленная, и пара начинает что‑то величавое… но тут я достигаю цели и безжалостно смыкаю пальцы на запястье Маэстины.
— Ветвей и воды тебе, сестричка, — ядовито шепчу я ей в самое ухо. — Спешу тебя обрадовать — ваш скорпионник у Влединесс разнесли‑таки, что уже давно пора было сделать, а Арлетт Айотти задержана за подделку гражданства в Сутях Города.
— И я даже знаю, кто этому помог, — голос Маэстины без труда перекрывает музыку. Я поспешно зажимаю ей рот и волоку прочь из зала:
— А вот об этом мы сейчас поговорим наедине и подробно.
В дверях оборачиваюсь в последний раз — Тинка, поднявшись на цыпочки, грациозно вскидывает руки над головой… Боги мои, что за жизнь у меня такая собачья — вечно приходится уходить в самый красивый момент!

— А ты тоже хороша, солнышко! Как вспомнила адрес — сразу кинулась к Линде и настучала! Долг исполнила! Это за то, что мы с Эвераром тебя посреди улицы подобрали, отвели к хорошим людям жить…
— А кто вам еду все эти дни готовил?! — не выдержав, взвивается Имма. — Я здесь, между прочим, по делу, а вы с Эвераром только и умеете, что пиво на кухне пить! Деса тебя иначе и не называет, как «эта новая Эверарова…» в общем, неприличная женщина! И выгнала бы давно, если бы Алкуа‑э‑Гиллит не заступалась!
Набережная Реки по случаю праздника полна гуляющего народа, поэтому на громкие вопли нашей троицы то и дело кто‑нибудь оборачивается. Забавное, небось, зрелище, если взглянуть со стороны — мы с Иммой с двух сторон висим на Маэстине, как собаки‑лайки у медведя на штанах. (Меня трудно назвать маленькой — во мне метр семьдесят, — но Маэстина выше меня почти на голову и значительно шире в плечах. А про Имму и говорить нечего.)
— Заладила — «настучала, настучала», — произношу я раздраженно. — Мы тебе что, барабашки — стучать?! Еще раз повторяю: там не было никакого выноса. Всего лишь глобальная проверка регистрации, причем без далеко идущих последствий. А то, что вы решили перебраться к девчонкам из Ордена, — это, прошу прощения, ваши личные половые трудности. Или ты Удо совсем за дурака держишь? Думаешь, Стражи про эти ваши прибежища вольных ушельцев без меня ничего не знают? Кстати, Закон Башни гласит, что отсутствие регистрации является основанием для высылки только в трех случаях: противоправный поступок, доказанные занятия черной магией и аргументированная просьба кого‑то из близких!
— И чем же ты свою просьбу аргументируешь? — Маэстина смотрит на нас с видом предельной оскорбленности.
— Да хотя бы закрытым счетом в Национальном Банке Ругиланда! Сколько у тебя там лежало — одиннадцать тысяч? И всего за каких‑то полгода от них и следа не осталось! И вообще, по ругианским законам — а без регистрации ты находишься в их ведении! — ты еще несовершеннолетняя, и я, как старшая родственница, за тебя отвечаю. Поэтому у тебя остались последние пять минут на выбор: либо ты идешь в Круг Света, либо я вот прямо на лестнице сдаю тебя Стражам, а они, в свою очередь, — твоему папеньке. Но мешком дерьма на моей шее и моей совести ты больше висеть не будешь! Понятно?
Мы уже поднимаемся по узенькой асфальтированной тропинке, огибая Башню справа, со стороны парка.
— Понятно? — еще раз переспрашиваю я и гляжу на Маэстину, ожидая нового взрыва оскорблений в свой и Иммин адрес — но вместо этого встречаюсь с ней взглядом и вижу в ее глазах самый неподдельный страх.
— Слушайте, — выговаривает она тихо, — вы можете убить меня прямо здесь, на месте, можете сдать хоть Стражам, хоть в нашу полицию, но я все равно до смерти боюсь этого Круга Света! Вот мы еще только подходим к вашей Башне, а у меня уже голова начинает болеть, и от страха коленки трясутся! Может быть, для вас там и благо, а для меня — зло!
— Значит, ты предпочитаешь разговор с Леопольдом Ковенски? — уточняю я.
— В том‑то и дело, что не предпочитаю. Ты же знаешь нашего отца…
— Ну так решай скорее, чего ты боишься больше, — бросаю я нетерпеливо. — А то я в кафе хочу. Я из‑за тебя с самого утра ничего не жрала.
— Не бойся, Маэстина! — Имма неожиданно проводит ладошкой по лицу моей сестры. — Это тебе Арлетт Айотти голову задурила! А на самом деле она неправду говорила, потому что питается нашим страхом! Видишь, я же вошла в Круг, и мне от этого только лучше! И сестра твоя входила, и Алкуа‑э‑Гиллит с Десой, и все, кого ты сегодня видела из Ордена. И всем там было только хорошо — и тебе будет хорошо. Ты только не бойся! Может, Круг просто чувствует твой страх и посылает тебе этот, как его… резонанс.
— Имма, пожалуй, права, — соглашаюсь я. — Ты просто трясешься, как заячий хвост, и сама себя накручиваешь. Перестань бояться — и никакая голова болеть не будет.
— Я пытаюсь, — Маэстина смотрит не на меня, а на Имму — не то недоверчиво, не то затравленно. — Но все равно страшно…
— Ну хочешь, я с тобой внутрь пойду, хоть это и не положено в принципе? Если я все время буду рядом, тебе будет не так страшно?
— Наверное, — она пытается улыбнуться. Внезапно во мне рождается странное предчувствие — просто из осознания, что Маэстина предпочла бы иметь рядом с собой в Башне не меня, а Имму, но этого почему‑то нельзя допустить…
— Имма, а ты, пока мы решаем свои проблемы, подожди нас в парке. На вот тебе мой трилистник. Вид у тебя умный, за Подмастерье Ордена сойдешь, а с этой штучкой на аттракционы бесплатно пускают…
Не так уж много во всем мироздании людей, что входили в этот зал дважды. Теперь я — одна из них.
Сегодня за столом дежурит Шэлен, младшая Хранительница Круга. Ведьмин век, как известно, тысяча лет, а Ударде уже под девятьсот, вот и готовит себе замену. Но сама Ударда тоже где‑то недалеко, я ощущаю ее присутствие.
Формальности исполняются достаточно быстро. Маэстина обирает кольца с пальцев, отстегивает браслет, рывком через голову снимает цепочку с очками от солнца. В последний раз стискивает мою руку, заглядывает в глаза — может, все‑таки удастся обойтись без этого?
И словно в ледяную воду, шагает в Круг Света.
Секунда, другая… вот она уже в центре… Теперь я знаю, как ЭТО выглядит со стороны — мгновение, и ничего нет. Круг чист — с виду.
— Принял, — шепчет мне Шэлен. — Да и с чего бы ему ее не принять? Я таких трясущихся знаешь сколько уже перевидала? И ничего, все выходили, как положено…
Я жду, не отрывая взгляда от таинственного светлого пятна. Истекла минута, пошла вторая… Не знаю, сколько должна длиться эта процедура, — мне в свое время показалось, что минут пятнадцать, но очевидно, что в этом деле я менее всего могу доверять своим ощущениям. Я уже поворачиваюсь, чтобы уточнить у Шэлен…
…как страшный, захлебывающийся крик‑визг ударяет мне в уши, мечется под сводами зала, и я вижу, как Маэстина, словно из ниоткуда, вырывается из Круга, пробегает несколько шагов и падает лицом вниз у дальней стены.
— Господи милосердный! — Шэлен вскакивает из‑за стола. — Никогда ничего подобного…
Мы кидаемся к Маэстине — прямо через Круг, словно это простое пятно от уличной лампы. Еще через пару минут рядом с нами оказывается Ударда, а вслед за ней — Нодди.
— Маэстина! Что с тобой, Маэстиночка?! — я пытаюсь заглянуть ей в лицо, но она бьется в моих руках, кусает мне пальцы, и крик ее постепенно становится каким‑то глухим звериным воем без малейшей членораздельности…
— Никогда ничего подобного… — как во сне повторяет Шэлен.
— Да нет, было в свое время несколько подобных случаев, — роняет Ударда. — Давно, правда, — тебя, Шэлен, тогда и на свете не было. И вызвать этот эффект может только одно — наложение темного резонанса.
— Как это? — переспрашивает Шэлен.
— Это если человек долго жил под Тенью или, допустим, слишком долго и тесно общался с каким‑то темным лаийи. Это дико убыточно энергетически, поэтому у простого человека, без силы и защиты, выходов всего три: уйти, умереть или постепенно перестроить свою энергетическую схему так, чтобы больше не ощущать дискомфорта. Образно выражаясь, переключить с плюса на минус.
— Да, именно это с ней и случилось. Эта чертова Арлетт… — тупо говорю я, а Маэстина в моих руках медленно затихает, перестает кричать и биться — но это не покой, а коматозное состояние. — И что же теперь, Ударда?
— Постепенный распад сознания. Если только не вызвать кого‑нибудь, кто в мозгах умеет копаться, как в компьютере, причем срочно… С Озы, может, кого‑нибудь, у них эти методики здорово развиты…
— С Озы, говоришь?
Я раздумываю секунду или две, а потом лезу за шиворот и вытягиваю цепочку, на которой висит кольцо. Массивный изумруд — как у любой из Жриц — в оправе из серебряных листьев винограда — как у всех Огненных. Знак принадлежности к Братству Стоящих на Грани Тьмы, который я ношу на шее, а не на пальце, ибо Лайгалдэ не рекомендовала мне пользоваться им до окончательной инициации. Но не рекомендовала — не значит запретила.
Не расстегивая цепочки, я продеваю в кольцо средний палец правой руки:
— Ветер — Огню… Ветер, ответь Огню!
…Через полчаса мы все так же стоим полукругом — четыре женщины над пятой, но теперь с ней возится шестая — в белом платье с вышитыми на юбке золотыми молниями, с перекинутой на грудь золотой косой. Еще одна из нас — Нэда Таллэссин, Жрица Ветра, что шагнула сюда прямо из Храма Всех Святых в Заветном, не сняв ритуального облачения.
Двери зала впервые за долгие годы плотно закрыты, чтобы никто, кроме нас пятерых, не узнал об этом страшном казусе. Нет, как хорошо, что я догадалась услать Имму на аттракционы…
— Жить будет, — Тали поднимает к нам взгляд. — Разрушиться успело не так много, я восстановила большинство связей. Но минус‑подсадку оказалось невозможно стереть, поэтому я просто ее заблокировала. И не дай‑то боже она хоть когда‑нибудь окажется разблокирована — это чревато мгновенным самоубийством. Так что лучше всего для этой девушки возвратиться назад на свою Суть — там возможность случайного снятия блока почти равна нулю. Я все сделаю — сотру воспоминания об Авиллоне, пережгу способности мотальца, вложу легенду, чтобы оправдать ее долгое отсутствие… с легендой уж ты помоги мне, Элендис. Чему в твоем мире поверят?
— Она деньги сняла со своего счета, огромную сумму, — начинаю соображать я. — Могло быть, что она разболтала об этом вкладе где‑нибудь на танцах — она всегда была большим треплом. И вот ее похитили какие‑то малознакомые ребятки и держали до тех пор, пока она не сказала им номер счета. Опять же похудела она за последнее время — родители поверят…
— А отец ее не начнет с полицией искать этих ребяток? — хмыкает Нодди.
— Пусть ищет. Это уж моя забота, — Тали снова склоняется над телом Маэстины, глаза ее стекленеют.
— Но почему?! — восклицаю я в отчаянии, обводя взглядом Ударду, Шэлен, Нодди… — Откуда у дочери Ковенски не только способности к разрыву ткани мироздания, но и такая сильная пассивная эмпатия? В этом в высшей степени приличном семействе?!
— Она ведь дочь и твоей матери, — отвечает Нодди со вздохом. — Думаю, твой отец знал, кого выбирал. А кроме того, она же следующая после тебя, и кто знает, какой от тебя остался отпечаток…
…Так и не пришедшую в сознание Маэстину передали Стражам. Когда я вернулась в парк, на расспросы Иммы пришлось ответить, что Маэстина в конце концов так и не преодолела страха и предпочла добровольно сдаться.
Как все‑таки хорошо, что Имма — из причастных Земле, а не Огню и не Жизни! Иначе она сразу же почуяла бы фальшь в моих словах…

* * *

О, Авиллон, город мой!..
«Авиллон» — в переводе с Языка Закона это и значит просто «город». Но мы, идущие по путям Законов Истока и Цели, зовем его — Город, который для всех.
Сколько дорог сливаются в тебе — не считала я. И, как символ открытости твоей, опоясывает тебя не стена крепостная, но дорога‑река, в темно‑синей глади которой, как в воде, отражается идущий и едущий… Даже тени твои в Зодиакальных Сутях — Дверис и одиннадцать иных городов — носят такой же пояс из дороги.
Нет стены — но ворота есть. Причудливые арки, среди которых и двух похожих не отыщете, вбирают в себя дороги на границе Города. И на каждой из них одна и та же надпись:

СТУПИВШИЙ СЮДА — СВОБОДНЫМ СТАЛ 

Свободным от рабства, давления, предвзятости, раздражения, мелочной злобы… Как вытирают ноги, входя в дом друзей, так оставляют грязь и накипь Тени за чертой Города, где давно нет иной госпожи, кроме Радости.
Я каждый раз целую землю под арками, вступая в Город, — вот только через арки вступаю в него редко‑редко, куда чаще — через разрыв мироздания…
Дверис, где родилась я, — лишь бледная твоя копия, но и он теперь кажется мне прекраснее, ибо красота твоя отражается в нем, как в зеркале — жаль только, что зеркало это мутно и отражение неотчетливо.
Как солнечные лучи — широкие улицы Города, и дома на них — белые и золотистые, в темной оправе зелени. А в узеньких улочках, где трава пробивается сквозь булыжную мостовую, где тополя превращают лето в зиму, а липы ловят солнце в медовые ладони цветов — там дома из темно‑серого и зеленого камня. Всему свое место — и свету, и покою.
Но если ты не был в Городе полгода, то, вернувшись, застанешь все это совсем иным, хотя и узнаваемым — Город изменчив, но сам ведет тебя, не позволяя заблудиться, и ты удивляешься и радуешься этим переменам.
Как открыт всем ветрам стоящий на вершине горы, так доступен Город любому новому знанию — оттого и меняется с легкостью узора в калейдоскопе, но лишь внешне, по существу оставаясь все тем же уже много веков. Однако тот, кто ведом Тенью, обычно замечает лишь плоть, а не сущность — и потому от века не нужны Городу ни стены, ни стража. Одержимый Тенью и так бессилен в его пределах — знание скользит мимо него, и будь он хоть совсем недавно здесь, вернется уже в новый, совершенно незнакомый Авиллон.
Именно поэтому у всех, кто долго жил здесь, просто поразительная способность к адаптации в самых разных Сутях. Ибо сказано: «Тому, кто видел Город, уже не нужно твое Кольцо…» 
Я люблю Город вечером, когда в мерцающем свете магических огней, сплетающих ветви деревьев в светоносное кружево, за каждым углом открываются новые тайны, люблю встречаться взглядом в толпе и потом долго, как величайшую драгоценность, хранить в памяти — только лицо и глаза, без имени… Тот, кто еще утром бросал мне вслед: «Вот нахальная девчонка!» — в такое время вполне может сказать мне: «Твой день, Королева».
Все лица, все наряды, все расы… Воистину калейдоскоп. Авиллон приемлет все, и чужая красота не становится в нем безобразием… О Город мой — я плоть от плоти твоих ночных огней! Когда‑нибудь, если только не опередит меня донна Альмуад, я напишу о тебе потрясающе красивую сказку…
Всю ночь прошляться по Городу, петь, смеяться, угощаться в уличных ресторанчиках — хозяева отдают все за бесценок, стоит лишь завидеть Орденский трилистник на головной повязке, — а на рассвете выйти на Серебряный мост, опереться о перила и долго‑долго смотреть на излучину Реки в легкой дымке, пронизанной золотым сиянием утра. Река — она тоже просто Река, с большой буквы, причудливо извитая, словно роспись самой Андсиры на чистом листе мироздания: здесь быть городу‑перекрестку! И на берегу ее, головой в небеса, в окружении деревьев, сбегающих к воде, — белая златоверхая Башня Теней. Сердце Города. Золотом и нетускнеющей медью сияет ее кровля — дивное переплетение снежинок, цветов и звезд, оправленных в многоугольники, ибо та, что сотворила его в порыве радости, тоже когда‑то была молода, безгрешна и счастлива. Это — память о ТОЙ ней, еще не затронутой гибельным мраком.
«Башня двойная увенчана солнцем закатным…» 
Но тот, кто желает войти в Башню, здесь не пройдет. Надо выйти на площадь — скорее, просто шумный перекресток — и, назвав Стражам у парадного входа Имя, Суть и Цель, подняться по широкой лестнице из желтоватого мрамора… Только смотрите не перепутайте! С площади Башня выглядит совсем не так, как с моста, — с этим уж ничего не поделаешь, двое ведь возводили, а когда двое магов берутся за дело без предварительной договоренности… в общем, подозреваю, что эпитет «двойная» именно поэтому и возник.
Вы спросите — а почему Башня Теней? Ну, во‑первых, Тень и тени — совершенно разные понятия, на Языке Служения они даже обозначаются по‑разному — «Lomies» и «kelmii». А во‑вторых… ну не верьте вы этим байкам, которые рассказывают на своих тайных квартирах ушельцы и недопески! Мол, все Сути мироздания — не то тени, отбрасываемые Городом, не то его отражения в зеркальном водовороте Круга Света, а через Башню можно свободно пройти в любую из них… Чушь это все, давно известно, что каждая Суть не что иное, как брошенная в мироздание стрела времени. Я знаю с десяток Нездешних, которые хорошо помнят те времена, когда не было ни Города, ни Башни — а по Сутям ходили, как ходят и сейчас.
Просто в Башне — Круг Света, таящий истинный облик любого, кто ступит туда. Но пока он не ступил и сущность не соединилась с плотью — пребывает она kelmij‑bi‑kelmiar, тенью среди теней, зримая лишь Лордам Братства, Лайгалдэ, Асменалю да Ударде Хранительнице Круга… Там мы все такие, какими замыслил нас тот, кто нас творил, — неважно, Андсира то была или кто еще. Но, кто бы он ни был, он благ и желает нам только добра — поэтому и выходят люди из Круга Света несказанно прекрасными.
Я люблю этот Город — за то, что он такой. Я люблю эту Башню — за то, что она хранит. Я люблю всех ее обитателей — Нодди, Ударду, ворчливого мага Кермо, Стражей и их капитана Удо, брата Ударды…
Но вот люблю ли я Хозяина, творца этой Башни и хранителя этого Города, я до сих пор не могу решить… Нет, конечно же, люблю, вопрос поставлен некорректно, но — как человек человека или все‑таки как женщина мужчину?

Снова катрен I
ЖИТИЕ СВЯТОЙ ИРМЫ

Чья‑то рука осторожно тронула меня за плечо.
— Эна Ирма!
Оборачиваюсь — передо мною белобрысый подросток‑романдец, судя по одежде, из ремесленников.
— Что ты хочешь мне сказать, мой юный друг?
— Эна Ирма, — голос его понижается до шепота, — не ночуйте сегодня в доме Роз Кретель. Я сам слышал, как Верховный Экзорцист отдавал приказ капитану своих арбалетчиков.
— Но…
— За Роз не бойтесь, ее и пальцем не тронут. Им нужны только вы.
— Но… куда же я тогда пойду? Если облава, то все мои обычные места им хорошо известны.
— Идите в Академический квартал, найдите белый дом с черным каркасом — он там один такой, не спутаете, еще там дверь навешена новая, некрашеная. Стукните в нее два раза по два и спросите Герхарда Диаль‑ри, алхимика. Там и переночуете.
— И что я ему скажу?
— Вам будет достаточно назвать свое имя, — он быстро крестится, — это лучший пропуск в дома истинно верующих. Да хранят вас Господь и святая Бланка.
— Значит, этот человек…
Но мальчишка исчезает так же неуловимо, как и появляется. Я снова одна на вечерней улице Монлозаны.
Да… Любой уважающий себя пророк на моем месте сказал бы со смирением на физиономии — мол, чему быть, того не миновать, если Господь захочет, то защитит своего слугу, и далее по тексту. Но я сейчас не в том положении, чтобы являть чудеса истинной веры. Верховный Экзорцист — это страшно, а я, будь хоть трижды Огненной, пока всего лишь недоучившаяся ведьма. И вообще, как говорит Тали, не зная коду, не суйся к входу. Подождем пару дней, посмотрим, чего он будет делать, глядишь, и представится возможность учинить чудо. А пока имеет смысл прибавить шагу, чтоб добраться до алхимика, покуда совсем не стемнело.
Официально эта Суть зовется красиво и зловеще — Мир Обожженной Земли. Но я привыкла называть ее Романдом, по имени страны, в которой нахожусь. Суть тяготеет к Миру Чаши, десятой Сути Города, а миры этого сектора я всегда любила за своеобразный средневековый колорит. Может быть, им недостает простоты решений и ясности выбора, присущих мирам группы Мидгард, — но они как раз по мне. Романдом болеешь, и исцелиться непросто, да и не хочется. Только оказавшись здесь в первый раз, я поняла, чего на самом деле лишилась Тихая Пристань, где и в помине не было подобного Средневековья…
В этом причудливом мире нет ислама — как‑то не сложился, а потому нет и крестовых походов. Некий аналог сарацин, правда, имеется — на Языке Закона они именуются мутаамны, то есть оборотни. Якобы до пришествия Спасителя племена эти умели превращаться в разных зверей, но потом поголовно крестились в святую веру и отринули бесовское умение. Скрытный народ и красивый, и мне нравится, что романдцы с ними ладят. В самом Романде их, правда, немного… и, к сожалению, приблизительно поровну на обеих сторонах. А может, и к счастью — хотя бы для национальных гонений нет повода.
А на востоке имеется Кангранская держава, и это отдельная песня. В глазах романдцев они те самые еретики, от которых Бога тошнит. Не знаю, как Бога, а я и посейчас опомниться не могу от того, что они сделали из старого доброго христианства…
Замечталась я что‑то, а дом — вот он, чуть мимо не проскочила. Беру молоток и осторожно ударяю — дважды два.
За дверью тишина. Как ни вслушиваюсь, не могу различить шагов. И неожиданно тихий голос изнутри:
— Кто здесь?
— Впустите, — отвечаю я так же тихо. — Я Ирма диа Алиманд. Лязг засова. На пороге встает высокий человек лет сорока, с пепельными волосами, зачесанными назад. На лице его читается непомерное удивление.
— Вот это новости! Сама Ирма диа Алиманд пожаловала в мой скромный дом! Кстати, откуда он вам ведом, эна Ирма?
— Герхард Диаль‑ри? — спрашиваю я, и хозяин дома изящно кланяется в ответ. — Меня направил сюда некий юноша, желавший спасти меня от слуг Эренгара Ле Жеанно, — вспоминаю о своей роли уличной пророчицы и с чувством добавляю: — Да гореть ему в аду, пока не кончится вечность!
Уголки рта Диаль‑ри ползут вниз.
— Великий Экзорцист уже в Монлозане? Скверная новость! Что ж, заходите, эна Ирма, будьте моей гостьей…
Я чинно сижу в кресле с высоченной спинкой и потягиваю из бокала великолепный глинтвейн. Диаль‑ри поправляет фитиль в масляной лампе, пламя озаряет комнату неровным колеблющимся светом…
Уж не знаю, где там у него его алхимия. В подвале, может быть — я туда не спускалась, потому как незачем. Здесь, в комнате, только ряды толстенных фолиантов на полках, да большой пурпурно‑лиловый кристалл на подставке. Когда я вошла в комнату, хозяин даже не потрудился прикрыть его чем‑нибудь. Неужели он считает, что Ирма диа Алиманд совсем невежда и не способна узнать эту магическую ерундовину, с помощью которой возможно говорить с другими Сутями?
Еще один моталец…
— Откуда он вообще взялся на нашу голову, этот Эренгар Ле Жеанно? — произносит Диаль‑ри, словно говоря с самим собой.
— Разве вы не знаете, эн Герхард? — удивляюсь я. — Этот отпрыск дьявола прежде был простым священником в маленьком городке в Порко. Какая‑то истеричка ударила его ножом в спину, крича, что он обесчестил ее и является отцом ее ребенка. И вот, ночью, когда тело священника было положено во храме и монахи читали над ним молитвы, — увлекшись, я незаметно для себя перехожу на те интонации, от которых округляются глаза у моих уличных слушателей, — странный свет озарил храм, и явилась женщина красоты неземной, в черных одеждах, и черные крылья бились за ее плечами, а на челе горела звезда столь ослепительно, что устрашились монахи и пали ниц, не смея поднять глаз. Женщина же подошла ко гробу, простерла руку и прорекла: «Встань, Эренгар, любимый мой слуга, ибо не кончено то дело, ради которого пришел ты в сей грешный мир. Отныне вручаю я тебе силу мою, чтобы пронес ты высоко знамя истинной веры». И восстал убитый священник, повинуясь руке Крылатой, она же исчезла, как не была. И воскликнул один из монахов: «Господи, воля Твоя! Если то был ангел Твой, то зачем он так несходен обликом с теми светлыми, что доселе возвещали нам Слово Твое?» Эренгар же рассмеялся и сказал: «Если бы то был посланец Всеобщего Врага, как бы вошел он в святой Храм Господень?»…
— Ну и мастерица ты рассказывать! — неожиданно перебивает меня Диаль‑ри. — Слышал же эту легенду не один раз, а вот заслушался… Да знаю я все это: и как явился этот тип к папе и заявил, что Господь послал его, чтобы с корнем выдрать нечестивцев, почитающих святую Бланку за сестру Господа Нашего…
— Эн Герхард, — страстно возражаю я, — иной раз самое невероятное на поверку оказывается чистейшей правдой. Ле Жеанно действительно был возвращен из‑за грани, и только после этого появились у него все эти мистические способности. Кто возвратил, судить не берусь, но что‑то не похоже, чтоб это был ангел Господень. Ибо до зарождения бланкианства и появления на сцене Ле Жеанно здешние христиане не знали войн за веру! Язычников силой обращали — было дело, друг друга резали по политическим мотивам — тоже сколько угодно, но ради догматов кровь не проливали! А сейчас горят костры в Порко и Ланневэле, сотни свидетелей деяний Бланки убегают в леса, а на западе, говорят, собирается большая армия, якобы в поход на Кангру… И что характерно — именно здешняя христианская традиция, где более чтят Магдалину, чем Марию, сделала возможной женскую линию Служения в общих рамках…
— Не увлекайся, Элендис. Ты сейчас не на площади перед толпой, а кроме того, здесь не Город, чтобы бросаться словами вроде «женской линии служения».
В первый момент я даже не осознаю до конца его слов, все еще готовая спорить, отстаивать… и вдруг вскидываюсь резко, как от укола иголкой:
— Откуда вам известно мое истинное имя, эн Герхард?
Вместо ответа он подходит к окнам и задергивает их тяжелыми алыми портьерами. Затем берет лампу в руки, выпрямляется…
И волосы, только что бывшие пепельными, становятся черными, мягкой волной убегая со лба, а темно‑зеленые проницательные глаза превращаются в озера темного пламени, затопившего и радужку, и белки… и по странно переменившемуся лицу больше нельзя угадать возраста — вроде бы не больше тридцати, но взгляд… но усмешка…
— Лорд Аран Айэрра… — я произношу это имя одними губами, звук отключился. — Хозяин Башни Теней…
— Теперь понимаешь, насколько серьезно тут все завязано, если потребовалось мое присутствие? — говорит он, как опытный учитель нетерпеливой ученице.
— До этого мгновения казалось, что понимаю, — говорю я, низко опустив голову. — Но что может случиться такого…
— Черт, и надо же было оказаться тут именно тебе! — на его лице проскальзывает мгновенное, но оттого не менее мучительное колебание… — А, плевать я хотел на наш неписаный устав, все это сплошное язычество — не называть имен… В общем, так: четыре месяца назад в Круг Света вошел некий молодой человек из Романда, которому предстоит стать твоим Поборником. И почти сразу же Асменаль вручил ему сапфир, сославшись на твой прецедент, — ты же носишь свой изумруд, не будучи инициирована?
Я киваю. Вообще‑то Лорду Жизни не полагается интересоваться делами другой стихии, но Аран не только член Незримого Братства, но и Хозяин Башни…
— Братство более не может ждать, — лишь говорю я вполголоса, непроизвольно отворачиваясь. — Когда Лайгалдэ надела мне мое кольцо, то сказала, что у нее нет выбора и лучше неуправляемая сила, чем совсем никакой. Когда произойдет моя инициация, ведомо лишь Единой, а я, мол, слишком дорого далась Братству, чтобы рисковать мной по пустякам…
— Вот именно — неуправляемая, — морщится Хозяин. — Потому и имеет смысл эвакуировать отсюда этого воителя как можно скорее, пока по глупости не начал спасать отечество. Обойдется Братство без второго Таолла Дангарта, а Романд — без своего национального героя‑чародея. Либо, как вариант, сдержать ситуацию всеми мыслимыми силами, чтобы не оставить ему места для подвигов.
— Но почему вы? — все еще не понимаю я. — Почему не сам Асменаль?
— Асменаля сейчас лучше не трогать — у него Айретта на грани ядерной войны, — неожиданно Хозяин пристально заглядывает мне в глаза: — Кстати, я не совсем понял: ты‑то здесь по поручению Лайгалдэ?
— Сама по себе, — я опускаю голову еще ниже. — Просто мне такие Сути нравятся… До меня тут Флетчер сидел, заводил народ песнями про господина Верховного Экзорциста, сказавшего, что охота началась. Сидел, пока время его архивной практики в Академии Культур не пришло. Он так переживал, что на целый месяц должен все оставить… А я как раз свободна, вот и решила заступить ему на смену. Правда, он в основном в Тойе работал, я же решила — лучше сюда, здесь народ попроще.
— И чего ты хотела?
— Чуда святой Льюланны. То есть на костер подставиться и не сгореть.
— Ах да, это же изобретение вашего Лорда, так что уж тебе сам бог велел, — он лукаво усмехается и слегка треплет меня по голове. — Саламандра… Что ж, ничего непоправимого натворить не успела, и на том спасибо. Только знаешь что — свалила бы ты лучше отсюда, пока каша не заварилась. Не знаю ведь, за кого больше бояться — за тебя или за того…
— Боюсь, каша уже заварилась, — отвечаю я со вздохом. — А удрать сейчас, накануне схватки, — так совесть загрызет. Я уйду, а им здесь жить…
— Да, времена меняются, — вздыхает Хозяин в ответ. — Когда еще было, чтоб Жрица или Поборник да инициации узнавали, кто они такие? Но выбора действительно нет…
После этих слов он надолго замолкает, лишь пламя полыхает в глубине его глаз. Он все еще в своем, Нездешнем обличье — и я уже почти отошла от первого шока после того, как он открылся. Не пристало хорошему мотальцу подолгу заостряться на таких вещах. И пусть в Башне он Хозяин, но здесь, в полевых условиях, мы оба только члены Братства. Мы равны, хотя его возможности даже смешно сравнивать с моими.
— Знаешь, — говорит он в конце концов, — опять же о таких вещах нам только между собой и можно толковать… но боюсь, что мы обречены воспользоваться твоей идеей. Сама понимаешь — ни войны нельзя допустить, ни появления местной инквизиции. Убивать Ле Жеанно мы не имеем права — это во‑первых; все равно это ничего не даст, ибо от смертной руки, а не волею небес — во‑вторых…
— А кроме того, еще неизвестно, по силам ли теперь простому смертному его убить — добавляю я. — Поговаривают, что после чудесного воскресения его не берет ни сталь, ни яд.
— Значит, остается дискредитация. Доказать народу, что никакой он не святой, а может быть, даже совсем наоборот…
— …и что найдутся здесь и посвятее его, — мрачно заключаю я.
— А такие вещи опять же простыми интригами не делаются. И другого способа… э‑э, выразить волю Господа… я не вижу.
— Улыбнись — сражайся — умри, — что еще можно добавить к этим словам? Никто не может мне приказывать — я сама избираю способ действий, и я свой выбор сделала. Умирать мне, правда, сейчас нельзя, но от меня этого и не требуется, хотя риск есть… А где его не было? В Мире Великой Реки? В Остротравье под Кровавым Древом? В болотах Ихинзела?
Молчание. Пламя лампы танцует, повинуясь моему взгляду, дрожит и мерцает — глаза у меня уже слипаются. Денек сегодня выдался, прямо скажем…
— А тебе идет длинное платье, — неожиданно произносит Хозяин. — Ты в нем кажешься как‑то женственнее, беззащитнее, что ли…
— Да ну вас, лорд Аран, — отмахиваюсь я. — Я в любом платье была и есть кошка помоечная.
— Хотел бы я побывать на той помойке, где водятся такие кошки, — я и не заметила, как близко‑близко придвинулись колдовские глаза лорда‑Нездешнего. Я уже чувствую, что сейчас произойдет, хотя ни руки его, ни губы еще не коснулись меня, но слишком уж беспокойно пляшет пламя в скрещении наших взглядов…
— Золотоволосая…
Дальнейшее описывать незачем. Это неистребимо банально.
— …И какой это по счету?
— Шестой, кажется, — я роняю голову в колени. — Все то же самое: длинные патлы и плащ по ветру. Молодой‑обаятельный.
— Хоть кто он такой? — Лайгалдэ неподвижно сидит с другой стороны костра, лица не видать за танцем пламени, но голос ровно спокоен.
— Да так… Некий рыцарь из некой Сути. Вроде бы даже не моталец, встретились — разошлись… Надеюсь, преследовать, как Хальвдан, не будет.
В отчаянии я ударяю ногой по коряге, горящей в костре, в небо летит фонтан золотых искр.
— Лайгалдэ, когда же это кончится? Почему я всем им верю? Неужели я так и останусь глупой девчонкой, которая влюбляется в кого попало? Ауре был в восемнадцать, но с тех пор три года прошло!
— Ты — Огонь, — медленно отвечает Лайгалдэ. — Ты — все, что есть огненного в мироздании, ты танцуешь в кругу и не способна разглядеть тех, кто смотрит на тебя из темноты. Ты — та любовь, что вспыхивает, как пожар, зажженный молнией. Если ты когда‑нибудь поумнеешь, люди перестанут слагать сказки про Тристана и Изольду.
Мерно, нараспев текут слова, ложась вокруг меня магической чертой, и мне уже не надо вслушиваться в голос, произносящий их, — они живут отдельной жизнью…
— Вечно, бесконечно, пока стоит мир, пока ты прекрасна, пока вообще существует на земле красота… И разве хоть один из них был недостойным, разве ничего не дал тебе взамен? Ты видишь, ты знаешь, ты смотришь не глазами, заглядывая поверх голов… Каждый мечтает протянуть тебе руку, ступить в круг рядом с тобой, ибо ты одна способна увидеть человека лучше, чем он видит сам себя в зеркальном водовороте Круга Света. Может быть, даже не ты их влечешь, но собственное отражение в твоих глазах — нигде и никогда более не увидеть им себя столь совершенными. Пока не погаснет огонь, пока не смолкнет музыка…
Языки пламени танцующими клинками обступили меня, кольцом, ало‑золотой стеной, и странные лица видятся мне в пламени, которое тянется ко мне то вьющейся прядью волос, то тонкой прекрасной рукой целителя или менестреля, то разлетевшимся краем одежды…
И я вскакиваю на ноги.
— А что потом, Лайгалдэ? Когда смолкнет музыка, когда я уже не буду молода и красива? Что тогда? Объяснять сыну или дочери, что отцы есть не у всех? Неужели так никогда и не будет ничего постоянного? Ответь, Лайгалдэ! Лайгалдэ!
Тишина. Чуткая тишина ночного леса. Только треск сучьев в костре. С другой его стороны никого нет. Я одна… И неизвестно откуда доносится нежный шепот:
— Iellajthingi'e… Золотоволосая…

Костров было два. На одном сгорела Ирэн‑Марта, бывшая монахиня, пожелавшая стать служительницей святой Бланки и избравшая себе супруга по закону Дочери Божией. На другом — избранный ею супруг, оруженосец графа Ланневэльского…
Город кипит. А у меня язык не поворачивается призывать горожан не браться за оружие — даже во имя святой Бланки. Хотя Ирму диа Алиманд, наверное, послушали бы…
Дорого обошлась мне недельная отлучка. Пока я скиталась по Романду в поисках сведений о своем предстоящем Поборнике, Монлозану заняли отряды Харвика диа Коссэ. Впереди у них Тойе, а Верховный Экзорцист…
—… И так будет с любым еретиком, посмевшим открыто и дерзновенно нарушить заповеди Святой Нашей Матери Церкви!
Вот только Тойе не Монлозана, он не откроет ворот Харвику. После того, как там поработал Флетчер, это ясно как день. «I see blood and destruction…»  О Скиталица, надоумь — в моей ли власти что‑то изменить?
— Я еще не все рассказал тебе, эна Ирма…
Гирау Кретель, младший сын Роз, прижимается к моему плечу, глаза его полны слезами.
— Говори, Гирау. Господь и святая Бланка укрепят мое сердце. Так что случилось с эном Герхардом?
— Кто‑то его выдал. Ночью в дом вломились арбалетчики Зверя Господня и взяли его по обвинению в чернокнижии. Он говорил с самим Ле Жеанно… не знаю, что было, но кажется… — он наклоняется к самому моему уху и одними губами шепчет: — Они мерялись силой, и эн Герхард — проиграл…
Холодок откровенного ужаса пробегает по моей спине. Что же там такое было, если проиграл — Джейднор Аран, маг‑Нездешний, Владыка Жизни, не первую сотню лет носящий свой аметист?! И чем это ему грозит?
— На другой день Зверь объявил об очередном посрамлении дьявола, но почему‑то не стал жечь эна Герхарда, а повез его в свою резиденцию…
— Сколько часов назад они отбыли, Гирау?
— Вчера, в это же время… С ним, кроме арбалетчиков, отряд под командованием Северина, младшего Коссэ…
Это хорошо. Это очень хорошо — тяжело вооруженным всадникам ни к чему спешить. Есть шанс…
— Эна Ирма! — отчаянный вскрик Гирау.
— Так надо, — я торопливо отвязываю чью‑то красавицу лошадь, темно‑золотую, с длинной черной гривой. — Вспомни, Гирау, — тот осел, на котором Господь наш въехал в Вечный Город, тоже ему не принадлежал…
— Я не о том, эна Ирма! Эта лошадь совершенно дикая, Коссэ потому и подарил ее диа Монвэлю, что не сумел объездить!
Я это знаю и без него… Некогда объяснять — каждая минута дорога теперь, когда хозяином города стал Харвик. Да и не поймет этот мальчишка, почему для меня, до этого садившейся на лошадь раза четыре, годится сейчас только такой, абсолютно необузданный конь…
Одним прыжком — откуда что взялось! — я взлетаю на спину черногривой и резко кричу ей в самое ухо, делая ее бешенство продолжением своего порыва, сливаясь с ней воедино:
— Хаййя!
Она приняла меня, стала мной — и рванулась, словно подхваченная ураганом.
Из ворот Монлозаны я вылетаю как раз в тот момент, когда Харвик отдает приказ:
— Закрыть ворота, и чтобы ни один сукин сын… Сто‑о‑ой!!! Держите ее, ублюдки! Стреляйте!
Волосы по ветру, пять или сто стрел свистнули мимо — не попала ни одна, это невозможно. Только бы удержать лошадь в себе! Если не удержу — или сбросит, или загоню…
И только бы успеть!
Если ты Огонь — прикажи огню не пылать на площадях и над рушащимися кровлями! Если ты служишь Жизни — сделай так, чтобы жизнь, вытекшая из вен, не разлилась багряной рекой по Романду!
…В Тойе я врываюсь к вечеру, когда ворота уже собрались закрывать. Степным пожаром, золотым вихрем проношусь я по улицам главного оплота святой Бланки, и на центральной площади лошадь, покорная моей воле, взвивается на дыбы, пляшет, как пламя…
— Горе вам, жители Тойе, — барон диа Коссэ ведет сюда войска!
На мой пронзительный крик отовсюду сбегается народ. Многие узнают меня — я прежде бывала в Тойе. Но сейчас мне не до того. Я — Огонь, беснующийся на площади… огонь тех костров, на которых сгорели Ирэн‑Марта и ее любимый, первые жертвы — и лишь от меня зависит, чтобы они стали последними.
— Да не прольете вы крови! Кротостью святой Бланки заклинаю вас, люди Тойе, — не обнажайте оружия! Есть еще время — собирайтесь быстрее и все уходите в горы, в Солнечную Цитадель! На ней благословение Божие, и Коссэ не взять ее никаким штурмом!
— Мы пойдем по слову твоему, эна Ирма! — вскидывает руку немолодой уже воин со шрамами и проседью в волосах. — Мы верим тебе, и ты поведешь нас!
— Нет, вы пойдете без меня, но благословение мое пребудет с вами. Ибо не наказан еще Зверь, именующий себя Верховным Экзорцистом, и в руках его находится невинно осужденный на мучительную гибель. Прочь из Тойе лежит моя дорога, и долг мой сейчас — спасти невиновного, отступника же да покарает Господь по слову моему и вере вашей!
— Да будет так! — отвечает этот, с сединой. — Делай, что должна, эна Ирма, и не беспокойся за нас — мы верим тебе и уповаем на Господа и святую Бланку, а они оборонят нас…
Я мчалась всю ночь, не жалея ни себя, ни коня. И вот — утро, и я въезжаю в лес, пронизанный косыми солнечными лучами, напоенный ночной росой, приветствующий меня голосами птиц… Они — здесь. Я просто знаю это, как всегда, и теперь двигаюсь не спеша, слушая себя и лес, пытаясь угадать, где именно они встали на ночь…
Ага… Вот. Тонкая извилистая тропка уводит в глубь леса. То есть это вчера она была тонкая, а сейчас все вокруг в следах ног и копыт — сразу заметно, что здесь прошла изрядная толпа. Я слезаю с лошади, глажу ее по холке на прощание:
— Спасибо тебе, хорошая, а теперь — до свидания. Погуляй тут, травки свежей поешь, отдохни. А потом, если хочешь, возвращайся к хозяину и слушайся его, как меня.
Лошадь кивает головой. Кажется, ей не очень хочется прощаться.
Зеленая рубашка, верхнее платье — коричневое. Я мгновенно растворяюсь в утреннем лесу, не иду — легкой тенью скольжу над тропинкой, и Зеленая Стихия дарует мне свою силу. Попадись мне сейчас хоть бешеный кабан — дорогу бы уступил.
Осторожно замираю меж деревьев. Лагерь. Часового нет — пока еще не война, да и местность безлюдная… Лошади меня тоже не чуют, я для них не более чем еще один шорох леса. Среди белых палаток одна — малиновая. Не надо гадать, кому она принадлежит. Над костром вьется дымок, похоже, завтрак уже на подходе.
И тут я замечаю Хозяина. Он привязан к раскидистому клену, и по его изможденному лицу можно предположить, что в таком положении он провел всю ночь. Рядом с ним на травке развалился мордоворот из людей Коссэ.
Сердце мое болезненно сжимается. Что они с ним сделали, мерзавцы? Над левой бровью Хозяина — ссадина, глаз заплыл, черты как‑то неприятно заострились, но у него еще хватает сил удерживать облик Диаль‑ри. Ветерок слегка шевелит пепельные волосы — а ветра‑то вроде бы нет…
— Эй, Эрве, жрать дают!
Мордоворот‑охранник лениво поднимается с травы и направляется к костру, даже не взглянув на пленника. Шаг — и в следующий миг мой кинжал уже режет веревки, холодок стали касается запястий пленника, и я слышу радостный шепот:
— Эль… Ирма!
— Бежать можешь? — лихорадочно шепчу я, когда последняя веревка падает на траву.
— Могу, но… Ты знаешь, я растратил слишком много силы на эту скотину, мне бы отлежаться двое суток… Боюсь, у меня не получится удрать по Закону Цели.
— Беги, кому говорят! — я слегка толкаю его в спину. — И предоставь мне разбираться с этими, я их задержу.
Ему больше не нужно повторять. Он ныряет в кусты, я падаю на землю и вижу, как мелькает в зелени белая рубашка…
— Ах ты… сто дьяволов тебе в селезенку!
Так, мелькание белой рубашки заметила не я одна. Из лагеря вылетает бронетрактор в полном доспехе, судя по золотой отделке, это сам барон Северин. Расстояние между ним и беглецом стремительно сокращается — и тут наперерез ему выскакиваю я. Конечно, кидаться на полный доспех с одним кинжалом — верх безрассудства… но все происходит помимо моей воли. Я вдруг поскальзываюсь на росистой траве, падаю прямо под ноги барону, и он кувырком летит через меня — головой в ближайшую липу. Наши вопли боли сливаются в один.
Не могу не отдать должное барону — от болевого шока он оправился раньше меня. Я, получив в живот чем‑то очень твердым, корчусь на земле, пояс мой разорван, но в голове радостно бьется: ушел! А пока будут разбираться со мной, и совсем уйдет!
Со словами, кои я не берусь повторить в силу их изощренного богохульства, Северин поднимается с земли, рывком ставит меня на ноги, отбирает кинжал, который я упорно стискиваю в ладони, и вяжет мне руки моим же поясом.
— Откуда ты взялась, сука?
— Господь послал меня, чтобы не дать свершиться беззаконию и несправедливости, — выговариваю я с трудом, боль все еще держит переломленным мое дыхание. — Я Ирма диа Алиманд, слово святой Бланки.
Новая серия богохульств.
— Счас я тебя к Верховному Экзорцисту отведу, — говорит Северин в заключение. — И копыто дьявола мне в глотку, если он не проделает над тобой все то, что хотел проделать над тем колдуном!
Мощный удар в спину швыряет меня на колени. С трудом удержалась, чтобы не ткнуться лицом в траву.
— Так это ты, нечестивица, именуешь себя святой Ирмой?
Голос неожиданно высокий и резкий, он неприятно действует мне на нервы, и, судя по всему, это запланированное воздействие.
— Я Ирма диа Алиманд, одна из малых мира сего, — отвечаю я как можно более бесстрастно, хотя на языке вертится нечто под стать перлам барона Северина. — А тому, кто по скудоумию именует меня святой, не ты судья, но Господь и святая Бланка.
Для начала, пожалуй, неплохо. Хотя это и не бросается в глаза, но сейчас у меня коленки трясутся от страха. Да и вообще не двужильная я — после адской скачки, после лобового столкновения с бароном еще и это… У меня даже пары минут на вхождение в транс не было, приходится надеяться только на себя.
У Эренгара Ле Жеанно типичная рожа фанатика и умертвителя плоти. Тощий, как скелет, высоченный, ряса болтается на нем как на вешалке. Может быть, это прозвучит донельзя банально, но цветом она действительно напоминает мне засохшую, порыжелую кровь. Взгляд желтых, как у совы, глаз по пронзительности не уступит взгляду Лайгалдэ… к счастью, я давно приучена спокойно его выдерживать.
— Значит, ты признаешь, что это ты проповедовала ересь в Монлозане и Тойе, призывая народ к смуте и неповиновению?
— Я проповедовала истинное учение Господа Нашего, кое давно покинуто ромейской церковью! И зову в свидетели всех святых и праведников на небесах, что я призывала не проливать крови, дабы не уподобиться тебе, слуга сатаны!
— Не богохульствуй, еретичка! — голос Верховного Экзорциста срывается на визг. — Твоими устами говорит дьявол — но моя власть сильнее! Отвечай, что заставило тебя рисковать жизнью ради свободы этого чернокнижника — или ты тоже причастна магии и колдовству?
Я вскидываю голову, отбрасывая волосы с лица.
— Я люблю его, — слова эти прозвучали просто и сильно, но совершенно неожиданно для меня самой. — Ты хоть знаешь, что это такое — любить?
Он, задохнувшись, испепеляет меня взором. Видать, еще ни одна из его жертв не смела говорить с ним в подобном тоне.
— Нет, ты не знаешь, что такое любовь, — продолжаю я с вдохновенным видом. — Ты умеешь только пытать и жечь, и говоришь, что творишь сие именем Господа Нашего. Но о таких, как ты, сказал он: «Будут творить именем Моим, и отрекусь от них, ибо будут творить беззакония!». (Хорошо! За точность цитаты, правда, не поручусь, но здешний вариант Писания я все равно наизусть не знаю. Ничего, сойдет для него и так…) Вспомни — разве Господь Наш посылал кого‑то на смерть во искупление грехов Его? Он сам принял муку крестную за всех нас, ибо Он возлюбил мир сей — ты же его ненавидишь, ты и тот, кому ты служишь, Зверь!
Так, а это, оказывается, совсем не трудно — вывести его из себя… Да, там не иначе какое‑то психическое воздействие, от которого я неплохо защищена — уж не знаю, Лайгалдэ или Пэгги должна я за это благодарить. Но тогда почему поддался Хозяин? Надо бы прикинуть на досуге информагический расклад…
— Замолчи, ведьма, чертово семя! — вопит Ле Жеанно в гневе и, повернувшись к своей охране: — Свяжите ее, заткните ей рот и привяжите к тому же самому дереву! Она не избегнет костра.
Я собираю всю свою энергию в комок. Может быть, на магическом уровне он весьма неприятный противник, но с информационкой у него плоховато — а ведь это оптимальный способ воздействия для любой из Жриц. На сегодня это будет последний удар, но зато какой…
Солдаты в черно‑желтой форме замирают, обожженные моим взглядом, не смея ко мне прикоснуться.
— Скажи мне только, Зверь, — бросаю я властно, — та, что воскрешала тебя, назвала ли тебе свое имя? А если назвала, то какое из множества — Хозяйка Звезд или Каменное Сердце?
Верховный Экзорцист отшатывается в ужасе, губы его непроизвольно шевелятся, и я читаю по ним: «Petricordia…»
Я угадала — и готова отдать что угодно за то, чтобы это оказалось неправдой.
Ибо это действительно страшно.
На моей стороне лишь то, что он по‑прежнему еще не измерил моих сил, я же знаю о нем почти все. И не так уж это и мало на самом‑то деле…
Тем временем Ле Жеанно начал что‑то бормотать не то на Языке Закона, не то на здешней латыни. И вот тут он в корне неправ. Не хотелось мне прибегать к силе Слова, но ведь сам же нарывается!
— Тот, кто Камню продал свою душу, тщетно к Утешению взывает! Вечно будет длиться пляска смерти — даже под молитву «Miserere»! О будь же, будь ты проклят, Зверь, — от зверя тебе и погибнуть, ибо человек не пожелает запятнать себя!
После этого финального аккорда я почти с облегчением отдаюсь в руки черно‑желтой стражи.
…Пока Ле Жеанно приходил в себя от моей наглости, его приказ был нарушен. Меня действительно связали и заткнули рот, но, вместо того чтобы привязать к дереву, бросили в палатку, как тюк с добром. На голове у меня мешок, чтобы, не дай‑то боже, не приворожила кого своей красотой. Впрочем, мешок дырявый и не мешает ни дышать, ни смотреть.
Костер мне обеспечен. Пытать не будут — зачем пытать, Зверь и без того боится, как бы я еще чего‑нибудь не сказала.
Выступление отряда задерживается — рыскают по лесу, упустив драгоценное время, все еще надеются, что Хозяину не удалось далеко уйти. Ну‑ну… Пока они там бегают, лучше всего расслабиться как следует и войти‑таки в транс. Нечего гонять себя на износ, если можешь почерпнуть силы откуда‑то еще.
…От публичного сожжения Верховный Экзорцист ни за что не откажется. Но что, если в целях сохранения престижа ему придет в голову сначала выдрать мне язык?
Хреново. Об этом‑то я и не подумала. Одна надежда, что он тоже не подумает…
Та, кого древние силиэнт звали — Гэльдаин, если Ты и вправду святой Бланкой проходила по этой прекрасной Обожженной Земле, услышь мои мольбы и будь снисходительна к той, что так часто поминала всуе имя Твое! Если же не чудо огня, а что‑то иное должно спасти этот мир — все во власти Твоей…
Голоса — вернулись те, кого посылал на поиски барон Северин. Капитан арбалетчиков устало бредет мимо моей палатки, на ходу приподняв полог, заглядывает внутрь. Я в трансе, и он, скорее всего, принял меня за спящую.
Мне уже доводилось встречать этого человека, и каждый раз я не могу не отметить его сходства с Флетчером. Та же матово смуглая кожа и кошачья гибкость движений — но это в нем как раз типично мутамнийское, а вот широкий рот, всегда готовый к улыбке… Имя его — Росальве диа Родакаср, так что мутаамн он только по матери.
— Господин мой, я четыре года служил вам верой и правдой и надеюсь, что после этого мои советы могут вызывать у вас лишь доверие…
— Я слушаю тебя, сын мой, — отзывается Ле Жеанно от своей палатки.
— В таком случае я бы настоятельно рекомендовал вам немедленно отпустить эту женщину!
Вот это да!!! Я не могла ослышаться — именно это он и сказал. Ой, что сейчас будет…
— Что я слышу? Ты осмелился…
— Дослушайте меня до конца, господин мой, я не кончил. Кто такая эта Ирма диа Алиманд? Одна из многих. По всему Романду, задрав подолы, бегают десятки таких же, как она, свихнувшихся на учении этой самой лжесвятой.
— Тем усерднее должны мы выпалывать дурную траву, сын мой! К тому же у меня есть неоспоримые доказательства, что она ведьма и состоит в сговоре с дьяволом.
— Но Герхард Диаль‑ри — один, и, без сомнения, стоит десятка таких, как она.
— В этом ты прав, — Великий Экзорцист скорбно вздыхает, даже забыв прибавить «сын мой».
— Эта же ведьма, насколько я понял, влюблена в него, как кошка. Отпустите ее — и куда она, по вашему мнению, побежит? Не может быть, чтобы у них не было сговора. И тогда в наших руках будут и он, и она…
— Тише, сын мой! Она может услышать…
— Да спит она. Я сам только что заглянул. Небось всю ночь скакала — тут мои ребята лошадь поймали в лесу…
Молчание. Верховный Экзорцист размышляет. А я и сама не знаю, чего больше хочу — чтобы он согласился или отказался. Ведь самое скверное в этом то, что диа Родакаср абсолютно прав — отпустить меня, и я тут же кинусь на поиски Хозяина. Без меня ему не пройти по Закону Цели, но и в Романде оставаться небезопасно — он же не знает, кто его выдал, и не может доверять никому из местных…
— Я всегда ценил твою преданность, — наконец отвечает Ле Жеанно. — Найдется у тебя полдесятка людей, способных незаметно следовать за ней, не привлекая внимания?
— Найдется. Я сам готов их возглавить.
Показалось мне или на губах диа Родакасра в самом деле мелькнула злорадная усмешка?

Лет эдак сто сорок назад, во время Восьмилетней войны Романда с Мураамной, старший сын графа Арлетского Роже собрал небольшой отряд и отправился искать золота и славы в чужих краях. Что произошло с ним в мутамнийской земле, не ведомо никому, однако домой он возвратился не только без войска, но даже без родового меча графов Арлетских (злые языки болтали, что сей меч был проигран в кости мутаамнам в одном из притонов), в обтрепанном плаще и с посохом странника. На беспутного Роже снизошло откровение Господне. Отринув мирскую суету, пошел он по Романду, по пути основывая монастыри совершенно особенного типа — женская и мужская общины бок о бок. «Докажите Господу, что не только на небесах, но и на грешной земле способны вы быть друг другу лишь братьями и сестрами!» — призывал Роже.
Так что не я одна такая в Романде. Со времен крещения не переводились в этой земле разнообразные святые, пророки и чудотворцы, и всех их воспринимали весьма благосклонно. И лишь Эренгар Ле Жеанно додумался до мысли, что ближнего своего, молящегося Господу немного не так, как ты сам, должно за это посылать на костер…
Монастыри святого Роже обычно стоят вдали от людских поселений — в горах или глухом лесу. Вот на один из них я и набрела на третий день своих скитаний по лесу, со стражей Экзорциста на хвосте. И провалиться мне на месте, если к этому моменту арбалетчики не дозрели до того, чтобы придушить меня самостоятельно, не дожидаясь приказа Зверя.
Разрываясь между необходимостью спешить к Хозяину и нежеланием снова предать его в руки врага, я решила тянуть время, сколько можно. Тем более что и мне самой требовалось восстановить силы.
Первое, что сделала я, покинув лагерь Экзорциста, — влезла на ближайший холм и, стоя на вершине, громко пропела «Боргил» Габриэля Лормэ, может быть, немного сфальшивив, но с чувством и по всем правилам Говорения хорошего Слова. Этим были достигнуты сразу две цели — мое самочувствие и настроение резко поднялись, а стража, залегшая в отдалении в кустах, была полностью деморализована.
Два дня водила я их по лесу противолодочным зигзагом и всю дорогу изощренно над ними издевалась — то орала во все горло песни, которые в этой обстановке должны восприниматься как причудливые пророчества, то вдруг ни с того ни с сего принималась танцевать на полянах без музыки — она была у меня в голове… Ни одну встреченную кочку с костяникой я не обошла своим вниманием, а когда наткнулась на заросли малины, набросилась на ягоду с таким видом, словно это манна небесная… и тут из зарослей послышалось негромкое ворчание, и я нос к носу столкнулась с медведем‑подростком. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, после чего мишка, видимо, проникся и начал пастись рядом, не обращая на меня особого внимания. Что чувствовали наблюдавшие за этой сценой арбалетчики, я могу только гадать, но предполагаю, что крестились они много и часто…
На третий день мне уже прискучила однообразная имитация священного безумия — но тут на моем пути встала обитель святого Роже.
Запустив для начала камнем в ворота обители, я отхожу от них подальше и вдохновенно начинаю проповедь:
— Вы, скрывающиеся за этими стенами! Разве не учил вас Господь, что истинное спасение не в хлопотах о душе своей, но единственно в добрых делах? «Сберегший душу свою — потеряет ее, пожертвовавший же душой своей во имя Мое — спасет ее!» Идите прочь из этого леса, из уединения, где надеетесь вы спрятаться от суеты мира сего — в то время как западный ветер гонит Тень на счастливый Романд! Неужели вас пощадят, когда уже распяты Ланневэль и Монлозана? Зверь идет по вашему следу, и горе имеющим глаза, но не желающим видеть! Это говорю вам я, Ирма диа Алиманд, — станьте рядом с вашими братьями, что возносят молитвы святой Бланке, докажите, что вы братья, не словами, но деяниями своими!..
Ну и так далее — Жерар Лормэ, брат Габриэля, в моем вольном пересказе. В самый раз для среднего уровня местного фанатизма. Интересно, совместимо ли с кротостью святой Бланки подобное поведение ее голоса?
Ворота монастыря внезапно распахиваются, оттуда выходит девушка моих лет, в синем монашеском одеянии.
— Мир тебе, Ирма диа Алиманд, — робко произносит она. — Мы привыкли жить отдельно от людей, но для тебя двери нашей обители распахнуты настежь. Входи и будь нашей гостьей, сестра.
Я отрицательно мотаю головой. Не хватало еще устраивать этим безобидным людям проблемы с моим конвоем! Но девушка, естественно, понимает меня неправильно и поспешно достает из‑за спины хороший ломоть пирога:
— Тогда прими хотя бы наше скромное угощение… Не такие уж мы плохие, поверь…
У меня трое с лишним суток не было во рту ничего, кроме ягод. Голод пересиливает — я почти выхватываю кусок из рук девушки, бросив непоследовательно: «Да благословят тебя Господь и святая Бланка, добрая душа». Девушка торопливо скрывается, я же сажусь под монастырской стеной и принимаюсь за еду, нимало не заботясь о хороших манерах. Вкусные пироги пекут в обители святого Роже — с рыбой и лесным щавелем!
Подкрепившись, я для приличия разоряюсь под воротами еще минут пятнадцать и, поразив их камнем вторично, танцующей походкой удаляюсь в лес. Причем из принципа двигаюсь прямо на стражу, сидящую в засаде, так что ей приходится спешно и шумно менять дислокацию.
До меня долетает обрывок разговора:
— Нет, ребята, как хотите, а грех ее трогать — безумная ведь… А может, и вправду — святая?
— Да говорю я вам — лесная фея! Как барон ее вел, у меня прям сердце захолонуло — не идет, а плывет, трава под Ней не гнется…
— Не знаю, фея она, ведьма или святая — но с каким удовольствием я прямо сейчас пристрелил бы ее!
Последняя реплика принадлежит капитану арбалетчиков.
…Когда на следующее утро я открываю глаза, мой взгляд натыкается на пикирующего ястреба, вышитого золотом на груди черного камзола. От неожиданности я опять закрываю их…
— Кончай дурить, — звучит надо мной голос Росальве диа Родакасра. — Вижу ведь, что уже не спишь.
Я, покорно глядя на него, сажусь на примятой траве.
— И давай сразу договоримся — ни в какое твое безумие я не верю ни на грош. Долго ты еще намерена над нами измываться?
Так. Этот человек явно знает больше, чем может показаться с первого взгляда, но, хоть убей, не пойму, чего он добивается.
— А чего ты ожидал? Что я сразу приведу вас к Герхарду? Плохо же ты обо мне думаешь, эн Росальве!
— Слушай, — он наклоняется ко мне, — мы одни, солдаты нас не видят и не слышат. Я сказал им, что пошел на тебя взглянуть, не убежала ли… все равно из всей этой банды по лесу умею ходить я один. Так что можешь говорить со мной начистоту.
— А кто ты такой, чтобы я говорила с тобой начистоту? — взвиваюсь я.
— Тот, чье истинное Имя звучит как Гэлт Чинуэй, — отвечает он с неподражаемой улыбкой.
…(Три строчки непечатностей я просто опускаю, остальные пятнадцать заменяю точками.)
— Трать‑тарарать, — наконец удается мне выговорить. — Ситуация весьма напоминает древний анекдот, где все до единого командующие ругианской армией оказываются засланными агентами Восточной коалиции. Можно подумать, мало нас с лордом Араном…
— Ну, меня, положим, никто не засылал, — возражает он все с той же улыбкой. — Я родился и вырос в Романде. Просто матушка моя, как и ее двоюродная сестрица, была моталицей, да не просто, а членом ведьминской школы Иэвхи. Вот мы с троюродным братом и унаследовали умение ходить по Закону Цели, хотя пользуемся им не так уж часто. Я, например, бывал в Городе, который для всех, только три раза.
— Слышал бы тебя твой Верховный Экзорцист, которому ты служил верой и правдой! — невольно улыбаюсь я в ответ.
— Нет. Он не услышит, — произносит Росальве точь‑в‑точь с интонацией Флетчера. Все‑таки сильно они похожи, но этот постарше, проще держится, да еще у Флетчера его длинные волосы свисают, как уши у спаниеля, а Росальве стрижется коротко, и голова, по мутамнийскому обычаю, повязана черным платком.
— Короче, Гэлт…
— Не здесь, — обрывает он меня. — Хочешь назвать попроще, зови Шинно. Всем мутаамнам даются звериные имена, моего брата, к примеру, зовут Линхи, Рысенок, а меня — Лисенок.
— Короче, Шинно, чего тебе надо от меня?
— А давай‑ка немного пройдемся к реке, — улыбка еще шире. — Не ровён час, придет кто‑нибудь выяснить, чем это я с тобой занимаюсь так долго…
Он изящно подает мне руку. Странная мы, конечно, пара — ведьма со спутанными волосами, в мятом и грязном платье, а рядом — рыцарь в черно‑желтом, выглядящий так, словно собрался на прием к королю, а не шарился трое суток по лесу…
Между редеющими деревьями сверкает серебром Сорна. Берег полога стекает к воде, на влажном песке обсыхает несколько вынесенных рекой обломков деревьев. Шинно смотрит куда‑то за реку, солнце слепит мне глаза, но вот на него набегает облачко — и тогда и я различаю на том берегу полосатые кангранские шатры.
— Теперь поняла? — спрашивает Шинно.
— Прикочевали, значит, — произношу я оторопело. — Учуяли. И что теперь?
— По крайней мере, Верховный Экзорцист и они, в любом случае, не окажутся на одной стороне. Значит, вероятнее всего, у бланкиан и Кангры найдутся общие интересы.
— Ты хочешь сказать…
— Именно это и хочу. Другого безопасного места я на сто лиг вокруг не знаю. Ищите да обрящете.
Я испуганно меряю взглядом ширину реки.
— То есть я должна плыть на тот берег?
— Ах да, тебе же, как всем Огненным, положено плавать только топором на дно… Ну вот подходящее бревнышко — не тяжелое, опять же сучки есть, держаться удобно. Течение здесь слабое, так что переправишься без проблем. Только поторопись — когда солдаты увидят тебя на воде, я не посмею приказать им не стрелять.
Подхватываю бревнышко — оно действительно совсем легкое — и иду к воде, но вдруг оборачиваюсь в испуге:
— Откуда ты знаешь, что я… Огненная?!
Улыбка сбегает с его лица.
— Обрати внимание, я назвал тебе истинное Имя, не спросив твоего, — и одними губами, словно целуя: — Улыбнись, сражайся, умри!
Я резко поворачиваюсь к нему спиной и, вздрагивая от холода, вхожу в воду, опираюсь грудью на бревнышко… В платье плыть неудобно, но Шинно абсолютно прав — некогда. Некогда даже оглянуться еще раз.
Елки зеленые, я же еще в лагере Верховного Экзорциста обратила внимание, что кольцо на его руке почему‑то надето камнем внутрь!
Шинно Росальве диа Родакаср, Лисенок мутамнийских кровей, капитан арбалетчиков…
Солнце бьет мне в глаза. Слабое течение аккуратно сносит меня к кангранским шатрам.

От судорожного хватания за бревно свело руки. В попытках выбраться на кангранский берег я совершенно изнемогла — никак не получалось уцепиться рукой за корни, торчащие из подмытого обрыва, и не выпустить при этом свое плавсредство. Раз я даже с головой окунулась, испугавшись больше, чем лицом к лицу с Ле Жеанно.
Но все рано или поздно кончается. Мокрая, с ног до головы в песке, я уже карабкаюсь вверх по склону, поднимаю голову над краем обрыва…
У самого края со спокойствием Будды сидит старуха кангранка в голубых шароварах и коричневой шерстяной рубахе. В руках ее тяжелое копье с перекладинкой, и его наконечник находится в опасной близости от меня — достаточно легкого толчка, чтобы я полетела назад в Сорну.
— Убери копье, — выговариваю я задыхаясь. — Пусти на берег.
— Вай‑буй, какой невоспитанный романдский девушка! — бабка каким‑то образом всплескивает руками, не выпустив при этом копья. — Нет бы сказать старой Хеведи — доброе утро, бабушка, как твое здоровье и здоровье твоей уважаемой семьи? Вот как бы поступил приличный кангранский девушка.
Три молодых кангранки, развешивающие на жердях выстиранную одежду, одновременно поворачивают головы на эти слова, смотрят на меня секунды три и возвращаются к работе.
— Бабуля, — говорю я, начиная раздражаться, — у меня нет времени на ваши кангранские церемонии. Здесь Герхард Диаль‑ри?
— Какой такой Герхард? Знать ничего не знаю. Еще не хватало всякий беглый еретик пускать в свой шатер! — копье приближается ко мне еще на сантиметр. — Честный девушка положено дома сидеть, приданое себе вышивать, а не вылезать из реки, как водяной ведьма!
Мозг мой лихорадочно работает. Неужели и вправду не здесь? Да нет, такие люди, как Шинно, не ошибаются, да и логика на его стороне…
И тут среди развешанного тряпья мне бросается в глаза рубашка из тонкого полотна, с широкими рукавами и большим воротником. Совершенно очевидно, что это не кангранская вещь. Отсюда я различаю даже вышивку на уголках воротника — хорошо знакомые мне бледно‑зеленые листья клевера.
— Ай и врешь же ты, бабка! — я уже не считаю нужным скрывать раздражение. — Врешь и не краснеешь! А чья там рубашка сушится на жердях? Приютили еретика и белье ему стираете… да убери ты свою орясину!
На бабкином лице нет и следа смущения, кажется, все происходящее доставляет ей массу удовольствия.
— С вами, романдцами, дело иметь — легче ежика живьем съесть! Не знает Кангрань никакой ваш ересь! Мы люди простой, честный, молимся, как нас пророки учили, Джезу Кристу и супруге его Мариль. А романдцам Джезу и Мариль сына своего в короли дали, и где теперь дети его детей? Потому и пришел к вам Зверь, что отвергли вы власть от бога, а Что не от бога, то от шайтана! А еще вы, богохульники, вино из винограда пьете, хотя сказал Джезу — не вкушу от плода лозы, доколе не настанет царствие Божие!
Нет, какова ситуация? Я, вымотанная до предела, еле держусь на обрыве, на романдском берегу в любой момент могут появиться арбалетчики, а это старое пугало с копьем еще пытается здесь устраивать теологические диспуты!
— Циркулярный пила хочу, — говорю я устало. До чего же все‑таки заразителен этот ломаный язык — привяжется, потом не отлипнет! — Хоть знаешь, что это такое?
Бабка чешет в затылке.
— Кангрань Хеведи мудрый женщина, не зря пятьдесят лет на свете живет — много умный слова романдский знает! Чиркулярный пила, это от слова «чирк‑чирк».
— Вот‑вот, — подтверждаю я с готовностью. — Хочу чирк‑чирк старую Хеведи на много‑много маленьких кусочков. А если ты сейчас же не пустишь меня на берег, с той стороны набежит тысяча с половиной арбалетчиков, и тогда нам всем будет шалалай.
— Арбалетчики — это плохо, — произносит бабка задумчиво. Копье в ее руке на секунду утрачивает твердость, и я таки выкарабкиваюсь на берег.
— Теперь давай говори, где вы прячете Герхарда. А то ведь сама найду — хуже будет.
— А с чего это я должна тебе говорить? Почем я знаю, может, ты его хочешь ножиком зарезать.
— Я Ирма диа Алиманд, — у меня все сильнее создается впечатление, что эти штучки старой Хеведи — не более чем игра, имеющая целью каким‑то образом меня проверить. — Надеюсь, этого достаточно? Или тебе еще рекомендательное письмо от Верховного Экзорциста предъявить? Так ты все равно по‑романдски читать не умеешь.
Имя это произвело на бабку прямо‑таки магическое действие — копье полетело прочь, а лицо затопила медовая сладость.
— Так что ж ты раньше молчал, глупый романдский девушка? — восклицает она с типично восточным оживлением. — Нет бы сразу сказать — так и так, я святая Ирма, три ночи шла, не пила, не ела, все с любимым увидеться хотела!
— Хеведи, — отвечаю я ей в тон, — будь я глупая девушка, я бы тебе за такие речи все космы повыдергала. Но я девушка умная и знаю, что сумма длин языка и косы у женщины является величиной постоянной. Поэтому я лучше помолюсь святой Мариль, чтобы она вынула из волос шпильку и пронзила ею твой нечестивый язык — может, тогда он будет меньше молоть чушь.
Во время этого моего монолога бабуля только языком прищелкивает от восхищения. Нет, я просто тащусь с этих кангранцев!
— Там он, твой еретик, в оранжевом шатре, — наконец произносит она. — Спит еще. Вчера выпил у старой Хеведи весь жбанчик яблочной стоялки, кангранский воин от столького питья до своего шатра не доползет, а у этого хеаля ни в одном глазу!
Я вскакиваю на ноги и мчусь к указанному шатру. В спину мне летит голос Хеведи:
— На что он тебе сдался, молодой да красивой? Вот тот, что на том берегу тебя провожал, — вай‑буй, что за воин! А этот чародей только притворяется, а самому, поди, уж лет за сто…
— Точнее, тысяча двести с чем‑то, — отвечаю я, обернувшись. — Он ведь на самом деле хеаль — по‑нашему это называется Нездешний, — и вхожу в шатер, совершенно не беспокоясь о том, в каком состоянии оставляю Хеведи.
В просторном шатре полумрак. Хозяин лежит у стенки на войлочной подстилке, на нем такая же рубашка из коричневой шерсти, что и на кангранках. Глаза закрыты, я не вижу их, но облик — снова его собственный, хорошо знакомый всем, кто хоть раз бывал на балу в Башне Теней… Я опускаюсь на колени рядом с ним. Тонкий луч, прошедший сквозь дырочку в плотно натянутой ткани, ложится на его темные волосы и словно перечеркивает их седой прядью… Красив — как и положено Нездешнему, а я сейчас похожа черт знает на что — мокрая, грязная, в драной одежде…
Я наклоняюсь над его лицом, наше дыхание смешивается — и он открывает глаза, и необыкновенное сияние озаряет его черты:
— Золотоволосая… Как это приятно — проснуться от поцелуя прекрасной женщины!
Да не целовала я его, и не собиралась, даже в мыслях ничего такого не было!
Капля с моих мокрых волос падает ему на лоб — и он с полной уверенностью в своем праве привлекает меня к себе…
У кангранцев мы просидели еще двое суток — не знали, на что решиться дальше. Миссия наша не то чтобы совсем зашла в тупик, но появление на сцене… в общем, Шинно — спутало нам все планы.
Все это время кангранцы во главе с Хеведи, местным матриархом, создавали нам все условия для идиллии вдвоем. А на третий день с романдского берега вернулся юный внук боевой старухи и принес известие, как громом поразившее нас обоих.
Через два дня после того, как я покинула лагерь Ле Жеанно, громадная рысь неожиданно спрыгнула на него с дерева и, прежде чем кто‑либо успел схватиться за арбалет, перервала горло Верховному Экзорцисту. И после этого он уже не воскрес. В рысь же, опомнившись, всадили не менее пяти стрел, но она все равно скрылась в лесу, и впоследствии дохлого зверя не нашли, как ни старались, — кровавый след вел в самую чащобу и там неожиданно обрывался… И вот тут‑то все и припомнили мои слова о том, что Зверь от зверя и погибнет.
— Это рука Господня, — убежденно заключил свой рассказ молодой кангранец. Я только хмыкнула, переглянулась с Хозяином… и промолчала. «У всех нас есть звериные имена, моего брата зовут Рысенок…»
А старая Хеведи, почесав в затылке уже знакомым мне жестом, проговорила с хитрым огоньком в глазах:
— Священная загадка, однако…

Катрен III
ПРИВИЛЕГИЯ БРАТСТВА

— В общем, у тебя на раздумья шесть часов — время, пока я сплю. Надумаешь раньше — ударишь вот в этот гонг, придет Хуана.
С этими словами Многая делает шаг в льдисто‑белую стену рядом с камином. Тело мое уже напряглось — броситься, удержать, ухватив за длинные волосы, — но разум мгновенно осаживает его: это ниже твоего достоинства, Элендис Аргиноль…
Я остаюсь одна в круглой комнате со стенами из белого полированного камня. Они словно призваны еще усилить то ощущение непреходящего холода, которое не покидает меня с того момента, как я переступила порог этой… черт ее побери совсем, тоже Башни.
Башни в центре малого Перекрестка, не отмеченного ни на одной известной мне топограмме из хранящихся в Башне Теней. И тем не менее пустившей корни достаточно давно, чтобы даже создать свой Силовой Орнамент. Совсем маленький, правда — три с половиной отростка, ибо четвертый все еще слаб и неустойчив…
Мать вашу… «Да, это задница, и я узнал ее отнюдь не по улыбке вертикальной…» Похоже, я влипла наиболее масштабно за последние два с половиной года. А ведь уже успела вообразить, что загнать меня в такое положение вряд ли кому‑то под силу…
Оказывается, под силу. И не «кому‑то», а всего парочке магов‑недоучек женского пола, не лишенных известной хитрости.
Белые стены, белый потолок, белый каменный же пол. На полу — старый кусок коврового покрытия, бывший темно‑зеленым до того, как его сплошь залили вином и затоптали табачным (а может, и не только табачным) пеплом. Три четверти окружности стен опоясаны малиновым диваном той же степени обтерханности, что и ковер. В оставшейся четверти имеет место камин с кучей золы и без единого поленца — то немногое, что было, сгорело за предыдущую пару часов. На исцарапанном полированном столе, меж восковыми холмиками оплывших свечей, валяется, как простой кусок стекла, чистый кристалл записи звука. Еще пара полок с посудой на стенах — а больше в комнате нет ничего. И самое главное — нет дверей. Только окно с широким подоконником, сплошь заваленным черновиками каких‑то магических расчетов. Рама не открывается — я уже выяснила это, когда попыталась проветрить комнату от дыма зелий, сожженных Многой. Да даже если бы и открывалась, все равно не стану я прыгать с высоты в двадцать метров на снежную равнину, над которой и солнце‑то еще не взошло…
Все предусмотрели, сволочи… Даже то, что на этот диван толком не приляжешь из‑за полукруглой формы. Даже то, что моя куртка из нутрии осталась где‑то внизу, а одного свитера слишком мало, чтобы удержать тепло… Еще раз окидываю комнату рассеянным взглядом — и замечаю под столом синюю накидку Многой, в спешке позабытое ритуальное облачение.
Да в гробу я видела их идиотские ритуалы! Гораздо важнее то, что эта поганая тряпка шерстяная!
Заворачиваюсь в накидку и уже через пару минут начинаю ощущать себя увереннее. Вот теперь можно сесть и как следует пораскинуть мозгами — мне же целых шесть часов на это отвели…
Что у нас в активе? Во‑первых, изумруд Огня на цепочке под свитером. Но это на самый крайний случай — использовать его означает засветить свое истинное достоинство в этом нехорошем месте. Да и перед остальными Жрицами неловко будет — что ни говори, а попалась я в эту ловушку весьма по‑идиотски.
Еще… Еще в моей сумке между косметичкой и записной книжкой лежит завернутый в замшу девственный кристалл меж‑Сутевой связи, который я везу принцу Марселлу для Эсхарского генштаба. Что ж, придется эсхарским стратегам еще немного пожить без «горячей линии», ибо сейчас я настрою кристалл на себя, и ни Марселл, ни его главнокомандующий уже не смогут им пользоваться без моего содействия. Думаю, они меня простят — ведь эта каменюка сейчас мой единственный шанс.
Разворачиваю замшу, беру в ладони камень размером со свой кулак. Блекло‑сиреневый вместо фиолетово‑пурпурного, как и положено девственному кристаллу. Ничего…
ТАМ, ГДЕ ВЧЕРА ЕЩЕ ВЕРЕСК ЦВЕЛ… 
Взгляд мой сужается в точку, концентрируется на искре в глубине кристалла, скорее воображаемой, чем видимой.
МОЕ ИСТИННОЕ ИМЯ — ЭЛЕНДИС АРГИНОЛЬ. ФОРМА ЕГО — РУНА ЭАНГ, ЧТО ЗНАЧИТ НЕУДЕРЖИМОЕ ДВИЖЕНИЕ. ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ ЭТОЙ РУНОЙ КАК ПЕРВОЙ ИЗ ТРЕХ…
Теперь искра уже не воображаемая — ее смог бы заметить любой, кто оказался рядом со мной в этот миг, яркую, словно кровь в синем стекле.
СУТЬ ЖЕ ЕГО — РУНА ЛАМНИ, ЧТО ЗНАЧИТ СИЛУ ЖЕНЩИНЫ И СТИХИЮ В ОКОВАХ. ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ ЭТОЙ РУНОЙ КАК ВТОРОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ…
Камень в моих ладонях стремительно теплеет. Большинство людей в этот момент роняют его в заранее заготовленную чашу с водой. Но мне не грозят ни боль, ни ожоги — я же Огненная!
ПУТЬ ЖЕ, НАЧЕРТАННЫЙ МНЕ, — РУНА ТАЙ, ЧТО ЗНАЧИТ ВЕЧНЫЙ БОЙ ВО ИМЯ МИРА. ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ ЭТОЙ РУНОЙ КАК ТРЕТЬЕЙ, ЗАМЫКАЮЩЕЙ…
Секундная вспышка — и пурпурно‑фиолетовый свет разгорается в камне, нервно дрожа и разбрасывая блики по комнате.
…НЫНЕ ПОСЛЕДНИЙ КУРГАН ВЗОШЕЛ! 
Все, настройка завершена — свет делается ровным, кристалл потихоньку остывает. Еще пара минут — и можно кого‑нибудь вызывать.
Да не кого‑нибудь — Флетчера. Во‑первых, он там уже, наверное, извелся — меня все нет и нет… Во‑вторых, судя по всему, Эсхара отсюда не так далеко — в нее ведет один из отростков здешнего Силового Орнамента, если только Многая и тут не наврала. И в‑третьих и самых главных — ни у кого другого может просто не оказаться под рукой приемника, но Флетчер — Растящий Кристалл, и его Мастерский символ, что всегда при нем, худо‑бедно способен служить для связи.
«Флетчер, где ты? Флетчер, это Эленд, ответь мне!!!»
Я направляю в плоть кристалла усилие за усилием — и минут через двадцать, когда я уже почти готова прекратить бесплодные попытки, сноп сиреневых бликов летит мне в лицо, и в нем проступают смутные, как всегда при неадекватной связи, черты лица Флетчера.
— Эленд? Где тебя носит? Мы тут уже все заждались тебя — и я, и Пэгги, и все остальные…
— Слушай внимательно, Флетчер, — выговариваю я с максимальной четкостью. — Что ты знаешь про Эсхарский Силовой Орнамент?
— Только то, что он очень невелик и возник не так давно…
— Так вот, я сижу в изоляции в некой, чтоб ее, башне предположительно на перекрестке этого Орнамента. Долго объяснять, как я туда попала, но в данный момент не могу даже выбраться из комнаты, где нахожусь. Шагать сквозь Сути бесполезно — тут все в глухих блоках, есть специфический путь, но я его не знаю. Даже в самом Орнаменте, похоже, система блоков. Сейчас твоя задача — взять пеленг по этому моему вызову и с помощью Пэгги определить, где я нахожусь и можно ли туда проломиться. Понял?
— Понял, Элендишка. Сейчас мы с госпожой княгиней займемся…
— Имей в виду, — добавляю я, — у вас на это ориентировочно пять часов, ни в коем случае не больше. Через шесть часов сюда выпишут какого‑то великого астрального гуру, и я не уверена, что сумею с ним справиться.
— Но чего они от тебя хотят, в этой Башне? — в голосе Флетчера прорезается неподдельная тревога.
— Сама толком не могу понять! — огрызаюсь я. — Но на всякий случай боюсь, что после прихода подкрепления сумеют взять все, что бы ни захотели. Так что помни — пять часов! Все, отбой!
— Осознал. Жди! — с этими словами изображение Флетчера блекнет и тает. Я кладу кристалл на подоконник и устало откидываюсь на спинку дивана.
Надо, надо высыпаться по утрам и вечерам… Впрочем, мне это сейчас не грозит — уснуть не позволят ни форма дивана, ни выматывающее душу ожидание.
Я снова запускаю руку в сумку. Кроме кристалла, там есть еще две чрезвычайно полезные вещи — бутерброд с ветчиной и пакетик подсушенной в масле картошки. Не поспать, так хоть перекусить…
Хрустя золотистыми ломтиками, я пытаюсь припомнить, с чего вообще началось то, что закончилось тутошней Башней, провались она пропадом со всем ее конклавом…

…И было лето, и солнце стояло в знаке Льва. И был берег затопленного мелового карьера со склонами‑террасами в сорока километрах от Валоры, версии Города на Сути Трилистник. И еще был пятнадцатый всеведьминский межмировой чемпионат на приз Старой Викки по воздушному бою на метлах.
Командой наша валлийская школа билась и раньше, даже в финал однажды вышла, но асов среди нас не водилось никогда. Тем не менее Пэгги решила в этот раз рискнуть, выставив Эглевен, Сиомбар… и почему‑то меня, хотя я всегда полагала свое умение управлять метлой весьма далеким от совершенства.
Сиомбар отсеялась в одной шестнадцатой. Эглевен — в одной восьмой. Когда я увидела, кто достался в одной восьмой мне, я поняла, что последую за Эглевен. Ибо налетела я аккурат на Харуко из нихонской школы, своими же подругами за боевое безрассудство прозванную Камикадзе. Всем был памятен прошлый чемпионат, когда она сбрасывала соперниц в воду буквально на грани нарушения правил, и лишь опытная Герд Шнейдер с Брокена сумела отплатить ей тем же, да и то только в финале.
Надеюсь, вы еще не забыли, что плавать я совершенно не умею?
И именно это оказалось решающим — страх нахлебаться воды перевесил даже мой страх перед Харуко. В общем, после пяти раундов ни одна из нас так и не искупалась, и, приземлившись на стартовой площадке, я никак не могла врубиться, отчего это все орут и рвутся меня качать. С трудом мне объяснили, что за счет лучшей аэродинамики (все‑таки Ветер — моя дополнительная стихия) я переиграла нихонку по очкам и тем избавила от нее остальное сообщество.
После этого в четвертьфинале я с достоинством проиграла знаменитой Марьяне Черешне из ковена Лысой горы и, отягощенная глубоким удовлетворением, присоединилась к зрителям.
Вот тогда‑то Флетчер, едва ли не более моего гордый моим боевым подвигом, и познакомил меня с девицей по имени Катриона. «Саксонский ковен», — мимолетно и равнодушно подумала я, услышав имя, и не стала уточнять дальше. А что без метлы, так саксонки — одно из самых массовых ведьминских братств, так же как брокенки и киевлянки, и не все обязаны летать даже в командных боях! Кто‑то имеет право и просто поболеть за своих…
Впоследствии выяснилось, что Флетчер сам заблуждался на ее счет. Воистину, что кому‑то делать на чемпионате по воздушным боям, если этот «кто‑то» — не ведьма и не ее спутник? Это ведь не кубок мира по хоккею, а достаточно закрытое мероприятие!
Дальнейшее уже припоминается урывками. Как орали, болея за Марьяну (или орала я одна? или все же на пару с Флетчером?), — это хорошо помню. Ледяной апельсиновый напиток, почему‑то в большой алюминиевой чаше, из которой мы трое пили по очереди, — тоже помню. И конечно же помню, как Марьяна, торжествуя, подняла на вытянутых руках главный приз — метлу из омелы с позолоченным древком, и народ на склонах взвыл, приветствуя чемпионку…
Потом… потом наши еще раз попытались меня покачать с воплями: «Если б не ты, не видать бы Марьяшке победы!» — и это, пожалуй, было уже слишком. Ладно бы я победила Харуко тонким маневром или волевым усилием, но я ведь даже не поняла, как именно это произошло! С огромным трудом мы улизнули от наших валлиек и каким‑то образом оказались внизу, почти у самой кромки воды, сели на тепленький песочек. Гитара… не знаю, чья она была, может, и Катрионина. Во всяком случае, не Флетчерова, это точно — он с тех пор, как обзавелся настоящей «Strady‑wear», не таскает ее без чехла.
Я, как всегда, попросила его спеть, но он сказал, что умирает без сигареты, так что, пока он курил, гитару взяла Катриона. Что она пела, я тоже с одного захода не запомнила — что‑то про рыцаря в черном и золотом и про жрицу, которая кормит птиц с руки… Но общее впечатление было странное — пока слушаешь, завораживает и хочется еще, потом же, когда пытаешься вдуматься, как это сделано, текст смотрится ужасающим сырьем, которое только манерой исполнения и вытягивается на какой‑то уровень. Всего она спела пять или шесть песен — пока Флетчер не накурился всласть, а там уж принялся за дело он сам…
Во всяком случае, в одном я более чем уверена — ни одной Катриониной песни я не прервала, даже если ухо резали неточная рифма или неудачный подбор слов. А если где‑то попыталась поправить (вот этого, кстати, вообще не помню) — то уже после того, как смолкла гитара, и в довольно мягкой форме. Я и Учеников‑то Орденских не ругаю, не похвалив перед этим то, что похвалы достойно, а уж на постороннего‑то человека в лицо наехать — вообще не мой стиль. А что потом свои вещи читала, давая отдохнуть инструменту, — так я всегда так делаю, если слушатели не против, а они обычно не против, потому что, так и не овладев ни гитарой, ни лютней, я была просто вынуждена довести свою манеру Говорения до высочайшего блеска. Иначе не соперничать бы мне на равных с теми, кому помогает еще и мелодия…
Неужели дело только в том, что она позавидовала? А я не сумела понять это сразу — ведь в Ордене никто никому не завидует. Всегда у кого‑то что‑то есть, а у кого‑то нет — я же, к примеру, не озлобляюсь на своих друзей за то, что они умеют играть на гитаре, а мне не дано!
Нет, наверное, все‑таки не стоило тогда читать своего, а стоило подумать — вдруг незнакомый человек воспримет это как демонстрацию: смотри, мол, как оно бывает, если умеючи… Даже несмотря на то, что это вот ни на столечко не было демонстрацией. Просто ужасно хотелось показать новые вещи Флетчеру, особенно «Подражание древним» — не унизить слабейшего, но похвалиться перед равным.
Перед равным… Может, дело еще и в этом — Катриона почувствовала, что снисходительна я к ней вовсе не как к равной? И обиделась именно на это? Но смею думать, если бы я действительно обошлась с ней, как с равной, то обидела бы ее еще больше. Опять же в Ордене знают, что если я недовольна творением кого‑то из Мастеров, то высказываю это максимально корректно по форме и при этом максимально же оскорбительно по смыслу — и ходишь, как оплеванный, и на дуэль вроде бы вызвать не за что…
Да так ли важно, тем или этим я тогда ее задела — но почему я даже не почувствовала, что человек чем‑то задет? Почему не подумала, что очевидное для меня вовсе не так очевидно для человека с иной информагической организацией?
Да потому, трать‑тарарать, что это был вечер, карьер и чаша соку, а не Эстелин и не Монлозана! И я вообще ни о чем не думала, как те дети сторожа из анекдота — у меня до самой ночи юбка Харуко перед глазами плескалась! Как встретились, так и разошлись… Несколько окурков у кромки воды да песок под ногтями…
И вот она, расплата, через полгода. Ибо крайне вредно сие — ни о чем не думать в присутствии незнакомого человека.
…Флетчер сдал зимнюю сессию и, как водится, рванул в Эсхару за теплым морем и персиками. Обычно мы делаем это вдвоем — я же и свела его с Пэгги. Но в этот раз я пообещала, что присоединюсь к нему через три дня: мадам Гру легла в больницу на обследование, и мне хотелось убедиться, что с ней все в порядке и моя помощь не потребуется.
Утром третьего дня в мою форточку толкнулся желтый почтовый дракончик. Это единственные твари, кроме кошек и людей, умеющие пронизывать Сути, поэтому их частенько используют как проводников. Я впустила зверька, дала ему творогу и сняла со спины записку. Записка была предельно краткой:
«Эленд, срочно нужен Мастер Слова. Других знакомых у меня нет. Помоги! Катриона».
Вот что бы вы сделали на моем месте в такой ситуации? Особенно учитывая, что я все еще не Мастер официально, хотя давно выполняю его работу, и уже отчаялась совершить подвиг, коего потребовал от меня Магистр Ливарк!
Я связалась с больницей и узнала, что у мадам Гру все хорошо, недоразумения с печенью несерьезные и даже целитель средней руки уберет их за пару сеансов. Потом собрала сумку, посадила на плечо дракончика и приказала: «Веди!» В конце концов, у меня были почти сутки в запасе…
Дракончик привел меня в какой‑то жутко провинциальный городишко, в грязноватый домик на окраине. Там меня встретила Катриона и первым делом потребовала, чтобы я называла ее Ронселин — мол, Катрионой ее зовут только в определенных кругах. Я согласилась — на тот момент это волновало меня меньше всего. Затем она усадила меня пить чай, за которым поведала, что помощь нужна не ей конкретно, а неким ее друзьям, к которым тоже надо идти по Сутям. «Долго хоть туда тащиться по Закону Цели?» — спросила я, еще не остыв от первоначального энтузиазма, но уже считая в уме оставшиеся мне часы. И услышала в ответ: «По какому такому закону? Туда ходят через лабиринт».
Я проглотила и это — лабиринтами очень и очень многие называют Силовые Орнаменты, бить за такую терминологию бесполезно, да всех и не побьешь. А что наш Орнамент Городов — не единственный, я тоже в курсе, хотя прежде с иными и не сталкивалась.
Но к данному Орнаменту слово «лабиринт» действительно идет. Еще в золотом ругиландском детстве родители возили нас с сестрами в Карловицкие пещеры — так вот, здесь та же эстетика, вплоть до цветной подсветки. Только не подсветка, конечно, а неустоявшиеся выходы силовых линий. Молоденький оказался Орнамент, в полную силу не вошедший… Я была так поглощена этим зрелищем — где я еще такое увижу! — что и с Ронселин‑Катрионой беседовала как‑то невпопад, так и не уяснив, что же от меня требуется.
Да и почему я должна была что‑то подозревать? Темных составляющих в энергетическом спектре этой девицы не было — не то что у Наллики или Арлетт Айотти, — а тонкому сканированию эмоций меня Лайгалдэ даже не учила, я Огонь, а не Вода, без резонанса такие вещи не ловлю. Разве что легко чую ложь, но здесь не было и прямой лжи…
Очередной изгиб коридора был словно выложен продолговатой светло‑синей плиткой, пол под ногами — бирюзовый в черных разводах. На этом фоне худенькая девушка, закутанная в ярко‑желтый плащ с капюшоном, казалась солнечным зайчиком, ненароком залетевшим под воду.
«Это Хуана, Страж Башни, — представила ее моя спутница. Я невольно усмехнулась, мысленно сравнив это создание с нашими авиллонскими Стражами, в их сером с серебром… — Привет, Хуана, это и есть та, кто нам нужен».
«Привет, Кэролайн, — отозвалась девушка. — И вам привет, госпожа».
«Значит, здесь тебя зовут Кэролайн? — уточнила я. — Или мне все‑таки можно называть тебя Ронселин?»
«Лучше Кэролайн», — коротко ответила она.
«У нас здесь правило: новое место — новое имя, — пояснила Хуана. — Так что у Кэролайн имен много… очень много!»
В этот момент я и обозвала ее мысленно Многой. Нет, я далека от желания во вторую же встречу потребовать у человека его Истинное Имя, но заставлять собеседника в каждом новом месте привыкать к новому обозначению — это, знаете ли… Впрочем, как любит говорить Леопольд Ковенски, — у каждого Абрама своя программа.
«А у тебя тоже много имен?» — лишь спросила я у Хуаны.
«А мне зачем много? Я — Страж».
«И то ладно», — вздохнула я, так ничего и не поняв. Разговор отвлек меня, и я опять не уследила, как вместо голубого коридора оказалась в чем‑то вроде колодца с изумрудными стенками, уходящими вверх на невероятную высоту. Хуана закинула голову вверх, приложила ко рту ковшик ладоней и издала потрясающий вопль, почти переходящий в ультразвук. У меня заложило уши. В следующий миг нас словно подбросило струей воздуха, и мы оказались в небольшой комнатке с обшитыми деревом стенами. Так я поняла, зачем на должность местного Стража взяли это хрупкое создание — ни одно мужское горло, даже Нездешнее, вовеки не исторгнет из себя ТАКОЕ…
Там мы оставили верхнюю одежду, потом нас снова подкинуло воздушной струей, но уже без всяких воплей, и вынесло вот в эту самую комнату с льдисто‑белыми стенами. И с этого момента мне даже не хочется прикасаться мыслью к дальнейшим событиям — и стыдно, и противно, и зло берет, и даже не разберешь, чего больше…
Нет, кристалл к горлу они мне приставили отнюдь не сразу. Сперва был очередной чай — на этот раз со сладкими кореньями, запеченными на углях, — и новая порция болтовни, точнее, какой‑то совершенно подростковой похвальбы своей немеряной крутью. Башня эта, оказывается, если и не центр всего мироздания, то по крайней мере важный транспортный узел, и во многие места можно попасть лишь через нее. Но саму Башню окружает некое Туманное Ожерелье, через которое нет прохода простому смертному, поэтому существует некое Братство Проводников через туман. Братство это состоит из одних мужчин, и единственная женщина в нем — она, Многая, братья чаще зовут ее своей смертной богиней, так как именно из ее рук получают свои способности Проводников, чаще называемые Привилегией Братства…
У меня все крепло и крепло ощущение, что я угодила в какую‑то нелепую пародию на наш собственный расклад, и в этой пародии смешаны в одну кучу Стражи Башни, Братья Дарги и Стоящие на Грани Тьмы. Когда же прозвучало слово «привилегия», я решила, что пора кончать балаган. Нянчиться с детьми, без сомнения, достойное занятие, но не при таких обстоятельствах. Трать‑тарарать, да если бы они знали, ЧТО на самом деле именуется «привилегией Братства» и КТО так именует эту вещь!..
В общем, я попросила их перестать распускать передо мной хвост и кратенько объяснить, зачем я им нужна, — а то я боюсь не успеть в Эсхару к назначенному сроку. На это Многая заявила, что бояться мне нечего — один из отростков местного Орнамента ведет прямиком в Эсхару, и в случае чего я окажусь там за полчаса.
И тут неожиданно у меня мелькнула мысль, которой, по совести сказать, надо было мелькнуть намного раньше:
«Слушай, а почему ты написала, что я — твой единственный знакомый Мастер? По‑моему, с Флетчером ты знакома гораздо лучше, чем со мной».
Многая с Хуаной переглянулись с откровенным замешательством. Затем Многая сказала, что и в самом деле пора переходить к делу. После чего и был извлечен на свет кристалл звукозаписи, а мне поставили ультиматум: или я Говорю на этот кристалл лучшие из подвластных мне Слов — своих и чужих — и иду куда пожелаю, либо не выйду из Башни до тех пор, пока Слова не выбьют из меня силой.
От такой неслыханной наглости у меня даже дыхание на миг перехватило. Но я все еще не принимала их всерьез.
«Возьмите, если сумеете», — только сказала я, откидываясь на спинку дивана с видом королевы, у которой толпа простолюдинов потребовала автограф на хартии вольностей.
Тогда Многая влезла в эту самую ритуальную накидку, она же сакральное облачение Проводника, и начался полный бардак из серии «что ни придумаете, все будет правда». Были какие‑то зелья, высыпаемые в пламя свечей, — и свечи, сначала погасшие, а потом сгоревшие дотла от одного моего взгляда. Были кружения по комнате с пением заклятий — и обычная бабская истерика с пощечинами. Были изощренные взаимные оскорбления, была Хуана, с перепугу спрятавшаяся под стол. Многая запугивала меня великим чародеем, истинным владельцем этой Башни. Я отнеслась к угрозе всерьез — во всей атмосфере и в самом деле чувствовался отпечаток некой незаурядной личности. В ответ я попыталась припугнуть Многую Словом, от которого она откинет копыта сразу же, как я до‑Говорю. На это она лишь усмехнулась: «Давай, говори! Уверяю тебя, что с моей смертью блокировка вокруг Башни не исчезнет!». Я быстро прощупала окружающую среду и с немалым испугом убедилась, что это правда — самой мне отсюда не выйти.
Дальше пошли уже совсем неописуемые гнусности. Слава богам, хоть до рукоприкладства я не опустилась, хотя очень подмывало…
Резко кольнуло в висок, заныли глаза. Неадекватная связь никогда не доставляет приятных ощущений, минутное повышение внутричерепного давления — еще не самое противное, чем она чревата. Торопливо подхватываю кристалл в ладони — сноп сиреневых бликов летит мне в лицо, в них медленно проступает лицо Флетчера — куда более отчетливое, чем при первой связи.
— Это я, Элендишка. Нахожусь в Эсхарском отростке орнамента. Тут действительно все по уши в блоках, но каких‑то однонаправленных — снаружи снимаются прямым пробоем, по крайней мере, мне под силу. Сколько у тебя прошло личного времени?
Я прислушиваюсь к своим ощущениям:
— Около четырех часов с прошлой связи. Вряд ли больше…
— Тогда попытайся за следующий час проникнуть в портал. Если удастся, дальше по Орнаменту пойдешь легко, я тебе все расчищу…
— А если не проникну? — перебиваю его я. — Думаешь, это так просто?
— Если не сумеешь, придется мне ихнюю Башню штурмом брать, а не хотелось бы. Но ты все‑таки попробуй… есть там кто‑то, кто тебя сторожит, или только стены и магия?
— Ну… при желании можно вызвать одну девчонку, — отвечаю я, скосив глаза на каминную полку с маленьким гонгом.
— Так в чем проблема? Вызови, заморочь ей голову как угодно, хоть в туалет попросись! Лишь бы выйти из комнаты, а там сама разберешься.
— Тебя послушать, так все настолько легко… — возражаю я скорее из нерешительности, чем из действительного желания возразить.
— Легче, чем ты думаешь, — улыбается он с хитрецой. — Ладно, действуй, я жду тебя час, а потом начинаю все тут сносить! — после чего связь прерывается мгновенно, телеэкран, и тот с такой скоростью не гаснет.
Уже давно рассвело. Холодно, тихо, по‑утреннему как‑то пронзительно и свежо — это от льдистой белизны стен…
Я снова заворачиваю кристалл связи в замшу и заталкиваю в сумку, затягиваю боковой ремешок… Блинн, в третий раз!!! Конечно, если каждый раз наталкивать в сумку в полтора раза больше, чем в нее помещается, не стоит удивляться, что пряжка то и дело выдирается с корнем — но почему именно сейчас, когда подвязать — и то нечем?!
А пошли они все куда подальше! Они меня сюда заманили, поиздевались, заперли, а я еще должна думать о сохранности их барахла? Сбрасываю с себя синюю накидку и энергичным движением выдергиваю тонкий шнурок из кулиски на поясе — вот и славненько, как раз в петлю пролез. Снова зашвыриваю накидку под стол, затем подхожу к камину и что есть силы бью по гонгу бронзовым молоточком.
Хуана проявляется в комнате через минуту, медленно, как на новейшей фотографии, для которой не нужна ванночка с проявителем.
— Все‑таки решили работать с кристаллом, госпожа? — задает она вопрос, еще пребывая в полупрозрачном состоянии.
— А вот шиш вам! — бросаю я пренебрежительно. — Ты мне лучше скажи, где у вас тут заведение для дам?
Хуана морщит светлые бровки. Сейчас на ней белый пушистый свитер, из‑под которого торчит золотая парчовая юбка до полу. Похоже, не только в моей комнате сегодня забыли протопить…
— Простите, госпожа, даже не знаю, как быть. Кэролайн не велела выпускать вас из этой комнаты ни под каким видом…
— Тогда мне придется сделать это в камин, — нервно отвечаю я и добавляю мстительно: — Впрочем, не думаю, что это так уж усугубит здешний хлев. Ваш великий гуру, что, выше таких презренных материй, как уборка в доме?
— Ладно, — решается Хуана, — на минутку, наверное, можно. Становитесь рядом со мной.
Я вскидываю на плечо сумку и подчиняюсь.
— Сумку оставьте, — тут же одергивает меня Хуана.
— Ни в коем случае — у меня там тампоны, — я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не ухмыльнуться. — Ты хоть знаешь, что такое тампоны и зачем они нужны?
Легко все‑таки презирать так называемые «средства женской гигиены», если можешь побывать в Слэрте и зашить в плечо гормональную капсулу, рассчитанную на пять лет. Моей осталось полтора года сроку, но потом ведь можно и поменять…
На секунду пол уходит у меня из‑под ног, и я снова оказываюсь в комнате с деревянными стенами. Вот и вешалка для одежды — моя меховая куртка, желтый плащ Хуаны, еще какой‑то странный черный балахон, а вот пятнистой шубки Многой почему‑то не видно. За подмогой, что ли, побежала, вместо того чтобы спать?
— Вот, — Хуана указывает на дверку, почти незаметную в этой деревянной обшивке, с ручкой в форме изогнувшейся бронзовой змеи.
…Да, не зря данное заведение зовется в народе «кабинетом задумчивости». Впрочем, слово «задумчивость» имеет такое же отношение к моему текущему мыслительному процессу, как водовозная кляча к беговым рысакам.
Деревянная комната — это очень хорошо, ведь именно в нее мы попали из зеленого колодца. И похоже, если что‑то здесь и можно назвать порталом (еще одно слово, которого не люблю, но Флетчеру простительно), то именно переход из нее в колодец.
Вот только смогу ли я воспользоваться этим переходом, не прибегая к помощи Хуаны? А если и смогу, то как сделать это у нее на глазах? Я не специалист по убалтыванию людей и вряд ли добьюсь прямой помощи — одно дело туалет и совсем другое — Силовой Орнамент…
— Госпожа, вы еще долго? — доносится из‑за двери нерешительный голос Хуаны.
— Тампон меняю! — огрызаюсь я сквозь дверь. — А это процесс не мгновенный. Ничего, подождешь… Страж!
— Нет, меняйте, конечно… Просто… мне тоже туда хочется…
Так‑к… Похоже, мне начинает везти!
Когда я распахиваю дверку «кабинета задумчивости», Хуана кидается внутрь, оттерев меня плечом, и торопливо запирается изнутри.
В моем распоряжении — минута, может быть, полторы. Бросаю быстрый взгляд на дверку. Естественно, наружного запора никто не предусмотрел — здесь вам не ругиландская муниципальная квартира. Хотя… ну да, когда я вешала куртку…
Я изгибаюсь, достаю из‑за вешалки длинную резную орясину — неважно, магический это посох или просто дорожный, меня сейчас волнует не это, — и с торжествующей улыбкой продеваю под изогнувшуюся змею. Теперь мне обеспечено минут двадцать, а то и больше — Хуана девушка не слишком крепкая… в отличие от резной дубины.
Лихорадочно сканирую пол и стены. Ничего, абсолютно ничего. Однако подобные штуковины частенько бывают ощутимы лишь с определенной позиции, если я ничего не путаю из того, чему пять с половиной лет назад пытались выучить меня лорды Рябинового Дола. Ну‑ка, как же я тогда стояла, когда нас выбросило сюда воздушным лифтом?
Орясина в двери дергается, но остается на месте — резьба удерживает.
— Госпожа, зачем вы это сделали? Выпустите меня немедленно!
Какая вежливая, однако, девушка — я бы в этой ситуации непременно начала фразу с «какого хрена?!» Так, вроде именно здесь — на этом красноватом квадрате пола, вполоборота к вешалке…
Раздается треск. Я бросаю встревоженный взгляд на орясину — в том месте, где она пересекает щель между дверкой и косяком, с нее летят зеленые искры, однако дверь по‑прежнему нерушима.
— Вы что, продели в ручку посох Стайна, госпожа? Вы хоть представляете, что тут будет, если я все‑таки его сломаю?
Все же магический… Что ж, тем лучше для меня!
— Как бы пробуйте, — отзываюсь я язвительно. — В следующий раз не будете с вашей смертной богиней разбрасывать артефакты где ни попадя!
— Откройте, прошу вас! Вам же все равно не выбраться без меня ни вверх, ни вниз!
Эту реплику я уже не удостаиваю ответом. Да, смешно было ожидать, что с моей позиции что‑то учуется — вела‑то нас Хуана. Кажется, она тогда стояла одной ногой на темном квадрате, а другой — на красноватом с трещинкой… Или в придачу к нужной позиции мне потребуется еще и ее голосок баньши?
Новый удар в дверь и снова треск. Черт возьми, сейчас уже трещал не энергетический разряд, а дерево…
— В последний раз прошу — откройте!
Когда воздух вокруг меня начинает искриться, я от радости подпрыгиваю на месте и издаю свой боевой клич «Хаййя!» В следующую секунду пол снова уходит у меня из‑под ног, и я едва успеваю рвануть с вешалки куртку из нутрии, выдрав с мясом петлю на воротнике. Последнее, что касается моего слуха, — особо громкий треск, но дерева или разряда, я уже не в состоянии уловить…
Я в зеленом колодце, а передо мной матовой голубизной сияет невысокая арка прохода в Орнамент. Сую руки в рукава куртки, вешаю сумку через плечо и бегом устремляюсь в это голубое — не знаю, сломала Хуана посох или все же нет, но уж если сломала, ни к чему медлить.
Направо… еще раз направо… а вот теперь налево! Я уже чувствую нечто, подобное дуновению теплого ветра — Флетчер там, это его сила указывает мне направление и расчищает дорогу.
Еще поворот, пара непонятно откуда взявшихся ступенек — не удержавшись на бегу, спотыкаюсь и растягиваюсь во весь рост, чудом не врезаясь головой в выступ стены. Выругавшись, вскакиваю на ноги, на ходу потираю отбитые колени и локти…
Флетчер стоит прямо за выступом, глядя в потолок невидящими глазами. Длинные волосы падают на воротник черной кожаной куртки, серебряная застежка‑молния кажется красноватой от отблеска очередной недоразвитой силовой линии. Руки, совсем как у Стража Башни Теней, неподвижно сомкнуты на крестообразной рукояти длинного меча, упертого острием в пол. Явно не его родной, а либо Марселла, либо младшего из принцев, Джарвиса — сам Флетчер предпочитает клинки покороче…
Взвизгнув так, что позавидовала бы и Хуана, я кидаюсь к нему на шею.
— Эленд, наконец‑то! — Флетчер с лязгом роняет меч и принимает меня в свои объятия.
«Одиночество в талом снегу гонит боль по зеркальному кругу… Никогда я понять не смогу, отчего нас так тянет друг к другу…»

Вечером того же дня мы все сидим у Пэгги в ее Ковровой гостиной. Как всегда, качаются на тонких цепочках до половины налитые водой стеклянные чаши‑светильни, в которых плавают и горят золотые и лиловые шарики свечей; свет их смешивается, размывается по залу причудливыми бликами, создавая атмосферу сказочного дворца…
Сказочного? Для большинства местных жителей так оно и есть. Разве княгиня Маргарита не самая могущественная чародейка Эсхары?
Сама Пэгги в своем любимом кресле меж двух скругленных окон лениво обмахивается веером, черным с алыми цветами. Окна раскрыты настежь, и тонкий аромат распускающегося белоцвета смешивается со сладким запахом разных прочих олеандров, которыми в изобилии уставлена комната.
В этой обстановке утонченной роскоши, даже не восточной, а обобщенно южной, странным анахронизмом выглядит магнитофон на батарейках, непрерывно извергающий из себя какую‑то кельтуху, которую я напереписывала у Луминно в огромных количествах. С ума сойти, было же время, когда я просто млела от этой музыки, а сейчас уши вянут — не иначе, объелась…
Сие чудо техники я забыла здесь полгода назад, и за это время юные ведьмочки, Пэггины придворные дамы, быстро разобрались, что к чему, и даже выучились магически подзаряжать батарейки! Двое из этих юных дарований сейчас танцуют в центре комнаты — ту, что с черными волосами, зовут Авигея, а другая, видно, новенькая, ее имени я не знаю.
Я, уже переодевшись в сверкающее тряпье эсхарского покроя, небрежно сижу на подлокотнике кресла Флетчера. Сам он потягивает из бокала какой‑то немыслимый коктейль ярко‑зеленого цвета. Вот сейчас он опять повернется ко мне, и губы и глаза его снова тронет легкая улыбка, вопрошающая — с тобой все в порядке?
Я улыбаюсь в ответ, и его рука опускается на мое плечо… Конечно, смерть от скромности мне никогда не грозила, но я прекрасно знаю, насколько неотразима в этот миг. А впрочем, и его внешность сейчас впечатляет — Эсхарский дворец одно из немногих мест, где он позволяет себе полностью расслабиться. На бархатном берете таинственно поблескивает сапфировый трилистник Ордена…
Господи, я‑то почему не могу расслабиться даже здесь, в этом раю земном, где я дома больше, чем на родной Тихой Пристани? Словно стальная пружина, туго скручена во мне готовность в любую секунду все бросить и помчаться неизвестно куда. Даже бокал вина не помог — сердце после него почему‑то начало колотиться, как хвост перепуганного кролика. Что со мной сегодня такое? Неужели на меня так подействовала ночь в этой… тоже Башне, будь она трижды и четырежды неладна?! Ничего ведь не случилось, ничего от меня не добились, я крайне удачно сделала оттуда ноги…
Все хорошо, успокойся. Everything is all right, everything is fine… 
— Эй, девочки, а может, уберете свое колдунство? — в голосе Пэгги наигранно капризная, «княгиньская» нотка. — Сами видите, у нас тут менестрель простаивает. Отчего бы это, а?
— Всегда к вашим услугам, госпожа княгиня, — Флетчер произносит это с такой ухмылкой, за которую любой уважающий себя государь тут же приказал бы выкинуть вон этого хама. — Мне не хватало лишь вашего пожелания.
Он тянется за гитарой, и я поспешно скатываюсь с подлокотника, устраиваюсь у его ног, дабы не мешать. И, как оно всегда со мной после хотя бы недельной разлуки с этим мерзавцем, завороженно смотрю, как ложится на струны смуглая рука с тонкими пальцами Нездешнего…
Я знаю, я чувствую… Его пламя соприкасается с моим, бирюзовая вспышка ласкает обнаженные нервы почти до боли. Он тоже знает — а в сгустившемся воздухе повисает древняя мелодия, одновременно безмерно печальная и бешено страстная, как цыганский романс… Ругианская «Королевна‑бродяжка», надо же… Я ступаю в центр комнаты, буквально раздвинув плечом танцующих ведьмочек, и гитаре начинает вторить тонкий перезвон подвесок из позолоченного серебра на моей головной повязке.
Как там слова? Когда‑то знала, да и сейчас не совсем забыла — я же эту мелодию с детства нежно люблю… Нет, не хочу вспоминать. Не сейчас.
В другое бы время Пэгги и сама с удовольствием поплясала бы с нами, но уж если он играет, а я танцую — все, третий лишний, тут творится нечто такого уровня, что чуть зацепи — пол‑Эсхары без крыш останется. В прямом и переносном смысле.
Everything is all right, everything is fine…  А там, наверху, в спальне, стоит на столе флакончик из белого переливающегося оникса — тот самый, на который мы год копили деньги. И сегодня поздно ночью, когда мы останемся одни, Флетчер откроет его, выльет на ладонь немного масла, и комнату наполнит ни с чем не сравнимый аромат белого силийского шиповника… а наутро этот аромат перейдет с нашей кожи на смятые простыни и надолго останется в них…
Если кто‑то сейчас скажет мне, что это мой последний такой вечер — не знаю почему, но я поверю.
Так наползает гроза. Жаркий июльский полдень, солнце слепит лучами, и небо еще ни с одной стороны не оттенено ярким свинцом, но уже слышнее звуки в знойном безмолвии, придавившем нас своей тяжестью, и медленно сжимаются золотые розетки горчанки, стискиваются, как руки в молитве…
Слушайте, а ведь сегодня на самом деле будет гроза! Здесь‑то, в Эсхаре, лето, не зима! То‑то я так взмокла во время танца! Таким образом, у моего напряга вполне обыденная причина, и нечего переживать по этому поводу. Дождь пройдет — посвежеет, в том числе и в мозгах.
Флетчер завершает «Королевну‑бродяжку» резким ударом по струнам, и я застываю вполоборота к нему с почти радостной улыбкой.
— Слушай, это потрясающе! — белокурая ведьмочка, чьего имени я еще не знаю, преданно заглядывает мне в глаза. — Ты научишь меня так танцевать?
— Ты и сама уже неплохо умеешь, — отвечаю я вполне искренне. — Если хочешь, покажу потом пару движений…
Мне не до нее сейчас — во все глаза я смотрю на темноволосого незнакомца, который стоит у кресла Пэгги, разглядывая какую‑то драгоценную вещицу. Вот это да — вошел во время танца, а я и не заметила…
Увидев, что я смотрю на него, он возвращает драгоценность княгине Эсхарской.
— Таких, как ты, в некоторых Сутях все еще сжигают на кострах, — голос звучный, чуть хрипловатый.
— Таких, как я? — повторяю я машинально…
— Эленд, позволь представить тебе славного рыцаря Дэнниса диа Оро, друга моего Марселла, — тут же встревает Пэгги. — Дэннис, а это та самая Элендис Аргиноль, о которой ты уже наслышан. Почти моя племянница.
Диа Оро, диа Оро… Романдское имя, однако! Помнится, во время своих монлозанских великих деланий знавала я некоего Парсифаля диа Оро, у которого, прямо как в сказке, было три сына: два — дети как дети, а третий…
Я подхожу к ним и уже готовлюсь протянуть руку для поцелуя, но поименованный Дэннис опережает меня — и пожимает мою руку крепким мужским рукопожатием. Ничего себе!
— Вот, значит, какая ты… — произносит он непонятно и оценивающе смотрит на меня. Я, в свою очередь, делаю то же самое. Своеобразное лицо, приметное… кожа светлая, а волосы — ночь непроглядная, стекают на плечи, как черный дождь. И глаза такие же ночные, огромные, с темно‑золотыми искрами и каким‑то звериным прищуром… не волчьим, но все же… Мутамнийские глаза. Да — и движения слишком плавные для его высокой и сильной фигуры. Сразу чувствуется воин, опытный и опасный…
Стоп, мутамнийские… а зовут диа Оро… и одежда не романдская, а стандартная авиллонская — светлая рубаха и что‑то вроде темной туники без рукавов…
— Слушай, ты по матери в родстве с диа Родакасрами не состоишь? — спрашиваю я, затаив дыхание. Два сына, которые дети как дети, у Парсифаля — от первой жены, романдки…
— Состою, — отвечает он, не моргнув глазом. — В отдаленном.
— Трать тебя тарарать, Линхи! — ору я, не считая нужным сдерживаться. — Вот ты и попал в мои лапы, мать твою мутамнийскую!
Он невольно улыбается, и надо сказать, улыбка у него приятная. А в следующую секунду это уже не улыбка, а оскал, острые клыки в звериной пасти… Передо мною на ковре, с невозмутимым выражением на морде, сидит крупный лесной котяра бурой масти, с кисточками на ушах и коротким, словно обрубленным хвостом.
— Мррр‑я‑ау! — нагло говорит он и вкусно облизывается, словно только что кого‑то сожрал. Я невольно отшатываюсь, но Линхи уже стоит передо мною в человеческом облике и смеется.
— Посмейся тут у меня, — огрызаюсь я. — Тебя кто просил из себя божественное правосудие изображать? Шинно?
Улыбка сбегает с его лица.
— Ты о чем?
— Не отпирайся. Верховного Экзорциста загрыз ты, я это нутром почуяла еще в кангранском стойбище. А окончательно уверилась, когда узнала, что старый Парсифаль за что‑то отказал младшему сыну в родительском благословении.
— Отец ничего не знает про Ле Жеанно! — лицо Линхи делается каменным. — Он поймал меня уже позже, когда я обернулся для собственного удовольствия. Даже если он и заподозрил что‑то, то доказательств у него нет, а он не такой негодяй, чтобы родного сына, пусть даже богохульника, отдать в руки конклава! Мы поругались, и я ушел…
— Знаешь, меня, конечно, интересует, что по этому поводу думает твой батюшка, — перебиваю я, — но еще больше меня интересует, в чью голову первой пришла свежая и оригинальная идея устранения Верховного — в твою или Шинно?
Секунду на его лице отражаются мучительные колебания — сказать или нет? Я жду. Такой либо скажет правду, либо не скажет ничего.
— Это был замысел Шинно, — наконец выговаривает он. — И нечего дырку во мне взглядом сверлить. Мы оказались прижаты к стенке, «оплошность» с тобой и Араном могла стоить головы многим, а проблема так и оставалась проблемой. А ты со своим проклятием такой хороший ключ дала… Сработали как сумели.
— И укрепили народные массы в вере в святость Ирмы диа Алиманд!
— А чем это чревато?
— Уже ничем. Все, что мог, уже сделал. Как только назначили нового Верховного Экзорциста, он тут же меня изловил. Чисто для профилактики, чтоб не прорицала лишнего. Этот, конечно, был уже не чета Зверю, и с ним я творила, что хотела, но когда у тебя выбор: устроить чудо огня или сложиться без пользы для дела…
— А разве не этого ты хотела изначально?
— Изначально, заметь! Стой поры ветер успел перемениться. После моего чудесного не‑сгорания народ заговорил уже не о святой Ирме, но о новом пришествии Святой Бланки. Слово вылетело, кошку назвали кошкой, и у кого были уши, тот услышал.
На его лице неприкрытый испуг — понял‑таки… Впрочем, если они работают в паре, Шинно должен был все ему объяснить. До сих пор уши горят, как вспомню выволочку, устроенную мне Лайгалдэ… «Ты отдаешь себе отчет в том, что произошло? Он твой Поборник и обязан подставлять за тебя свою голову — никак не наоборот! Но сейчас он вышел сухим из воды, а вот о вступлении в игру Огненной — о твоем! — Тень теперь прекрасно осведомлена! Теперь жди неприятностей как только, так сразу… Неужели ты не понимаешь, что теперь, когда впервые за очень много лет собрались вместе все Жрицы Стихий, ты не имеешь права — да, именно не имеешь права! — умереть до инициации?»
Испуг на лице Линхи тем временем сменился раздражением:
— Знаешь, девонька, а какого вообще черта ты делала в Романде после смерти Ле Жеанно? Тебе что, мало показалось?
(Да, пребывание в Городе ощутимо подпортило манеры этому романдскому рыцарю — последняя фраза отнюдь не образец учтивости и куртуазности. Дурное дело, известно, нехитрое…)
— Неужели непонятно? Наблюдала, что из этого вышло и можно ли считать результат удовлетворительным, — самое обидное, что тут он прав. Если бы я тогда на какое‑то время исчезла из Романда… но никто не властен сделать бывшее небывшим. — Скажи спасибо, что после этой новости мне удалось пинками прогнать Арана назад в Город. В конце концов, что от нас требовалось? Убрать посланца Тени или все‑таки остановить резню еретиков?
— По крайней мере, тут мы преуспели, — невесело усмехается Линхи. — После твоих учинений в могуществе Святой Бланки не сомневается уже никто. Сейчас святые отцы ломают копья в диспутах, действительно ли Бланка сестра Господа или просто очень сильная святая. Но кровь больше не льется, а это самое главное.
И тут я замечаю, что все это время Флетчер прислушивается к нашей перебранке с откровенным тревожным интересом. Только этого мне и недоставало для полного счастья…
— Слушайте, а о чем это вы? — в отличие от Флетчера, Пэгги последний раз была в Романде более трех лет назад, а потому потеряла нить разговора в самом начале.
— Так, — отмахиваюсь я. — Разбор полетов с крыши на чердак. Да, кстати, Линхи, — круто меняю я тему беседы, — когда ты ушел от отца, то, судя по твоей одежде, пошел прямиком в Город?
— Именно так, — подтверждает он. — Просто осознал в какой‑то момент, что помочь больше ничем не могу, а вот навредить способен. И после этого в Романд уже не возвращался. Бродяжил года полтора по Сутям на свой страх и риск, смотрел людей и мироздание…
— А как же Шинно?
— А что Шинно? Я уже не мальчишка, и без Шинно справлюсь!
Я скептически хмыкаю — на вид этому рыцарю‑оборотню, если повнимательнее приглядеться, никак не больше двадцати. Хотя Романд не Город, там в семнадцать лет уже женятся.
— Он сейчас, скорее всего, тоже где‑то в Городских Сутях, — добавляет Линхи мрачно. — Насколько я вообще его знаю, пошел по бабам. Или ищет, кому подороже продать свой меч и боевой опыт. Ибо дома его тоже ничего особенно хорошего не ждет — после того, как кангранцы показательно вломили сначала Харвику, а потом и Северину, идея крестовых походов в Романде больше не популярна. А все прекрасно помнят, у кого Шинно состоял на службе до того, как…
Не скажу, что эта информация очень меня порадовала — сразу по нескольким причинам…
— Эй, Хэйм, — Пэгги, видно, окончательно надоел наш труднопонимаемый разговор. — По‑моему, твоя леди заскучала. И во всяком случае, мы заскучали точно. Сыграй еще что‑нибудь!
Как красиво его лицо сейчас, в золотых и лиловых бликах! Он смотрит на меня вопросительно, чуть подмигивает… Мы одно сейчас, и моя тревога эхом отдается в нем. Я киваю. Защита, пусть и не абсолютная — как она нужна сейчас нам обоим!
Он начинает играть вступление к Слову Купола — не своему, Россиньоля. Оно последнее и потому самое главное. При первых же аккордах ведьмочки тихо отходят в сторонку — это только для меня…

Как только пляску начинает
Язык огня во тьме каминной…

Один из лучших моих танцев… Смотри, рысь‑оборотень, знающий, кто я такая, запоминай — потом брату расскажешь.
О Андсира Справедливая, только сейчас осознала, насколько он опасен на самом деле — у него же ножны под стреловидный меч! Двадцать лет — и уже Брат Дарги!
Да‑а… Встреча…
Играй, Флетчер, играй еще яростнее… любимый мой…

Прошлое вновь вскипает в крови,
Время сражений и время любви!

…Танец кончается, и я снова присаживаюсь рядом с Флетчером, рассеянно допиваю остатки из его бокала. Жарко, платье липнет к телу. Хоть бы скорее эта гроза, а то от духоты даже в сон клонит.
Как одуряюще пахнет этот белоцвет…

Проснулась я уже в своей спальне от прямо‑таки оглушительного раската грома. Ночь, но спальня полна каким‑то идущим ниоткуда призрачным сиянием, и в нем я вижу, что Флетчера не только нет рядом со мною, но постель вообще раскрыта лишь наполовину. На мою половину. На столе искристо белеет бесценный флакончик, так и не раскупоренный нами в эту ночь.
Я оглядываюсь. Нигде ни следа Флетчера — лишь на полу валяется, видимо, оброненный, берет с Орденским символом. Рядом с ним переливается, как драконья чешуя, мое эсхарское платье… хоть убейте меня, не вспомню, когда успела его снять! Совсем странно.
За окном хлещет дождь, живой стеной отрезая меня от мира, и в воздухе сгущается присутствие опасности, нестерпимой беды, над которой у меня нет никакой власти…
Как я сюда попала? Наверное, уснула прямо там, в Ковровой гостиной, и Флетчер на руках принес меня сюда — да, он был здесь, и потом, больше некому. Но где он, в таком случае?!
И… откуда это отчетливое ощущение его присутствия? Страх холодной лапкой потрогал меня за сердце, и, не помня себя от иррационального ужаса, я отчаянно зову:
— Флетчер!
— Эленд! — словно дуновение ветра, призрак голоса, прилетевший ниоткуда. С трудом удерживаясь от того, чтобы не заорать в полный голос, я тянусь к изножью кровати, чтобы зажечь свечу в светильне с водой. И на полпути понимаю, что это совсем не нужно, ибо вижу, откуда идет сияние, наполняющее ночную комнату.
Громадное зеркало в бронзовой раме, тоже в изножье, но справа от кровати, не отражает ни меня, ни обстановку. В нем снег, снежная равнина, и совсем близко на этой равнине — та самая Башня, через которую ходят куда не надо. Я так и не видела ее силуэта со стороны, но, наверное, узнала бы и в бреду, и на смертном ложе…
Откуда в южной эсхарской ночи повеяло таким леденящим холодом? Неужели из зеркала?! На ходу кое‑как натянув свитер, кидаюсь к пугающему видению, касаюсь стекла ладонями, словно желая протянуть руки туда… конечно, под моими пальцами лишь стекло, я Видящая Суть, но уходить через зеркало могут только маги высочайшего уровня. Люди до такого опыта обычно не доживают, только Нездешние.
Под моими ладонями стекло теплеет… во имя всех богов Света, что это?!
Видение в зеркале меняется, и я оказываюсь лицом к лицу с Флетчером. Он стоит в такой же позе, как и я, чуть развернувшись от зеркала, и руки наши в стекле — как отражение друг друга, касаются… через преграду. Я замираю, боясь пошевелиться. Случайно угаданная поза — ключ, измени я ее — и связь пропадет. Я знаю, и не спрашивайте, откуда.
Через плечо его я вижу, что он в той же комнате, где держали меня, во всяком случае, та же планировка, те же льдисто‑белые стены, тот же широкий подоконник, только мебель другая. По крайней мере, в мою бытность никакого зеркала там не было… может, просто другой этаж?
— Флетчер! — шепчу я, не помня себя. — Где ты, что с тобой?
— Эленд… — тот же голос‑дуновение в ответ. — Я здесь… не могу выйти…
— Как ты туда попал? — спрашиваю я уже отчетливее.
— Как ты шла… по Орнаменту. Вошел, никого нет… и тут арка в колодце затянулась сама собой. А потом забросило в эту комнату, я даже не понял, как. Не пробиться, магия… и по закону Цели отсюда хода нет… ловушка, силовой кокон…
— Но зачем? — я почти кричу. — Зачем тебя туда понесло?
— Как говорят разведчики, за языком… Тебе грозила опасность, я хотел знать, какая именно…
То, что произношу я в ответ, непереводимо ни на один язык мира. Так изощренно я еще ни разу в жизни не материлась и даже таланта такого за собой не знала.
— Не трусь, Элендишка, — доносится до меня его голос. — Не беспокойся за меня — выберусь. Здесь где‑то Дэннис неподалеку… в конце‑то концов, я Хейнед Виналкар или где? Я вооружен, и я Мастер… отобьюсь…
В ответ я начинаю в голос рыдать, ничего не могу с собой поделать.
— Я люблю тебя, сволочь, слышишь?! — выкрикиваю я в промежутках между рыданиями. — Люблю, подлец, мерзавец, паршивец, скотина ты этакая! Я умру, если ты сгинешь там! Что я могу сделать для тебя, изверг рода человеческого?
— Ничего… Я сам справлюсь, — по опыту знаю, когда в его голосе появляется такая неестественная твердость, это не ведет к победе ни его, ни меня. — Все, что ты можешь сделать — это успокоиться, не плакать и пожелать мне удачи.
Его ладонь отрывается от моей и движется по стеклу к моему лицу, словно желая стереть с него слезы… в следующую секунду контакт прерывается — он изменил позу, разъединение… Вместо его лица в зеркале возникает мое, бледное от ужаса и перекошенное от плача.
Я медленно оседаю на пол, по‑прежнему громко рыдая…
— Эленд, открой! — голос Пэгги из‑за двери. — Открой сейчас же!
Кое‑как поднявшись, я бреду к двери, плохо понимая, на каком свете нахожусь, как во сне, открываю. Пэгги стоит на пороге в большой цветастой шали, наброшенной прямо на пеньюар.
— Что тут творится? — голос у княгини Эсхарской совсем не княжеский — насмерть перепуганный.
— Пэгги, родная моя, — я кидаюсь к ней, как ни разу в жизни не кидалась к матери, и прижимаюсь к ее широкой груди, — скажи, ты знаешь, где сейчас Флетчер?
— Погоди… Ты задремала, и он унес тебя в спальню. Дэннис в это время куда‑то собирался. Вскоре после этого Хэйм спустился вниз и сказал, что пойдет туда же, куда и Дэннис, они вроде о чем‑то договорились… Но куда пошел Дэннис, я не в курсе. А что такое? Тебе что‑то привиделось? Вещий сон, может быть?
— Пэгги, — я уже не рыдаю, я скулю, как побитый щенок, — эта зараза сейчас в той поганой Башне, из которой я удрала. Сидит в плену и не знает, как выбраться. И кажется, скоро за него возьмутся…
Ответное высказывание Пэгги мне понять не удается — не настолько хорошо я знаю простонародный эсхарский диалект. Но судя по экспрессии, вложенной в эту фразу, она ничем не уступает той, что вылетела из меня перед зеркалом, и характеризует Флетчера и его умственные способности с какой‑то новой, неизвестной мне точки зрения…

Остаток ночи я провожу в каком‑то болезненном полузабытьи — то снова принимаюсь тихонько плакать на руках у Пэгги, то ненадолго проваливаюсь в полусон‑полубред… Машинально отмечаю, что уже совсем рассвело — на старом Пэггином плаще, в который я укутана, без труда можно отличить серую нитку от зеленой.
Зеркало безмолвствует — сама княгиня Эсхарская оказалась бессильна. Пеленг на кристалл Флетчера тоже не берется. В общем, закономерно — после моего бегства только распоследний идиот не усилил бы заслоны и не утроил бдительность…
Внезапно снизу доносятся негромкие голоса:
— Привет, — это Джарвис, младший сын Пэгги. — Ну? Чего‑нибудь удалось добиться?
— Глухо, как в турнирном доспехе, — полузнакомый голос, подкрашенный усталым раздражением. — Прохода нет. Полночи бился, но Солтское направление перекрыто наглухо. Тупик, каменная стенка в конце коридора — не лбом же ее прошибать!
— А магия?.. — девчачий голосок, судя по акценту, Авигея. — Тоже никак?
Ответа я уже не слушаю — плотнее заворачиваюсь в плащ и шлепаю босыми ногами вниз по лестнице. Пусть что угодно, но я больше не могу длить это бессильное ожидание, похожее на отчаяние!
У основания лестницы, прислонившись к балюстраде, стоит донельзя усталый Линхи. Рукава его вчерашней рубашки по локоть сереют пылью, через руку перекинут абсолютно мокрый плащ. Вокруг него столпились оба Эсхарских принца и Авигея.
— Боюсь, что там какие‑то персональные чары, — расстроено произносит Рысенок. — Что‑то вроде кода, пароля. Нужное слово или жест знает только тот сукин сын, который ставил блок, а ты можешь три года под дверью просидеть и все равно не угадать, — здесь он поднимает голову — наши взгляды встречаются, и у Авигеи вырывается жалобное «ой!»…
— Где Флетчер? — с трудом разлепляю я запекшиеся губы.
— Что‑о? — выражение лица Линхи тут же меняется.
— Мне сказали, что он ушел с тобой, — отвечаю я, цепляясь за последнюю ускользающую надежду. — Около четырех часов назад он через зеркало говорил со мной из той самой Башни. ГДЕ ОН?
Повисает молчание, подобное смертному приговору.
—…..! — в отличие от меня и Пэгги, для выражения своих эмоций Линхи обошелся одним‑единственным словом из пяти букв. При желании я могу отнести его на счет Многой либо на свой собственный. И снова молчание, и страх в глазах Марселла, Джарвиса и Авигеи…
— Так, — наконец выговаривает Линхи. — Это и называется — влипли. Вляпались по самые уши. Говорил же я ему, идиоту…
Раздвинув сочувствующих, он в три прыжка оказывается рядом со мной и успевает подхватить.
— Спокойно, девонька, положение крайне скверное, но еще не безнадежное. Слушай, у тебя случайно не завалялось какой‑нибудь вещи этой стервы, которая заманила тебя туда? Совсем хорошо, если бы она была металлической — какая‑нибудь булавка, шпилька, что там еще бывает в дамском обиходе…
— У меня остался шнурок от ее накидки, — вспоминаю я. — Я им сумку подвязала, когда сматывалась…
— Не бог весть что, но тащи.
Я пулей кидаюсь в спальню и через пять минут возвращаюсь со шнурком.
— Смотри, тут кончики оправлены в металл, чтобы не лохматились. Это как, пойдет?
Он берет в руки один из наконечников — и вдруг, блеснув улыбкой, быстро чмокает меня в щеку.
— Прости. Признаюсь, я тебя недооценил. Ты здорово облегчаешь мою задачу — это же не просто металл, а медь! И мало того, что медь, так еще и долго ею носимая — видишь, уже прозелень появилась? Именно то, что надо!
Забрав у меня злополучный шнурок, он исчезает где‑то в глубине второго этажа. Я сажусь на ступеньку лестницы. Босым ногам холодно на полированном мраморе, но мне сейчас все равно. Все скользит мимо меня, и я не слышу, что там говорят мне, пытаясь утешить, Авигея и Джарвис.
Эмоций нет — только всепоглощающая тоска. Слез тоже нет, то ли передышка, то ли ночью все выплакала.
Флетчер, любимый…
Линхи снова выходит на лестницу, похожий уже не на романдского рыцаря, а на наемника из спецподразделения: куртка и штаны цвета хаки, высокие ботинки, волосы стянуты узлом на затылке, а из‑за плеча виднеется рукоять меча в чехле. На поясе тоже висит что‑то, чем убивают. Шнурок Многой намотан на его запястье, в глазах суровая решимость.
— Элендис, слушай и запоминай: я сделаю, что смогу, но одним из условий моей успешной работы является отсутствие беспокойства за тебя. Я еще в Романде имел возможность убедиться, что, в отличие от своего менестреля, головой ты думаешь и, не зная броду, в воду не сунешься, но все‑таки, пока я не вернусь, сиди здесь и никуда не вылезай.
— Здесь — это в Эсхаре?
— Здесь — это конкретно во дворце княгини Маргариты. Твоя свобода ограничена пределами парка. Это приказ. Марселл, Джарвис, — он оборачивается к принцам, — вы мне головой ответите за эту женщину! А матушке своей скажите, пусть следит за ее безопасностью в магическом плане. Теперь ни за что ручаться нельзя.
Отсалютовав мне, он сбегает вниз по лестнице, внизу останавливается и снова оборачивается ко мне, чего‑то ожидая. Я медленно встаю и, не спуская с него взгляда, поднимаю руки в благословляющем жесте — иди и сделай это. Он склоняет голову, принимая мое благословение… и нет его, лишь снизу доносится скрежет тяжелой парадной двери. Через минуту во мне вздрагивает что‑то неуловимое, как всегда, когда близ меня происходит размыкание пространства идущим сквозь миры…
— Пойдем, оденешься, — трогает меня за плечо Авигея. — Ноги совсем холодные, так и простудиться недолго.

Интродукция: Линдси  

«…Господи, откуда же вас столько… на мою голову? Как вы вообще умудряетесь выжить? 
Я‑то думал, она вроде Ярри, других я до того не видал — сильная, спокойная, надежная. С такой в любой схватке спина к спине рубиться — одно удовольствие. А тут девчонка с горящими глазами, совершенно беспомощная на вид… Даже удивительно, что это ОНА в Романде столько дел наделала. Ведьма, одно слово! Шинно ее тогда видал, тоже говорит — ведьма, да и только… 
А потом она стала танцевать, и была сразу ночью, розой, огнем и серебром, и я понял, в чем ее сила, и в мыслях своих назвал ее Королевой, и был горд стать щитом между нею и стрелой, нацеленной в ее грудь, и осознал, в чем мой долг… И только одного я никак не пойму — неужели она не видит, насколько сильнее… своего менестреля?!» 

Туман, сероватый и вязкий, висел над болотом, как драная шаль. Но шаль дает тепло, а эта пелена, искажающая звуки и делающая бесполезным зрение, обволакивала липкой сыростью, пронизывающей до самых косточек. Одежда не хранила тепло тела, тело своим теплом не в состоянии было высушить тяжелую влажную одежду. 
Туманное Ожерелье. Одно из загадочных мест мироздания. То ли по прихоти Тени наползает подобная мерзость на островок еще живой Сути, грозя поглотить его, либо (так тоже бывает) надежно изолируя от внешнего мира и любых случайных гостей. То ли это просто некий странный проход между Сутями, наподобие Силовых Орнаментов или леса, где время стоит… 
Линхи, ругнувшись про себя, еще раз взглянул на часы. Стрелки не двигались — уже трое суток, которые он блуждает в этом гнусном болоте. Вот и гадай, стоит ли тут время или часы погубила всепроникающая сырость… За эти три дня он дважды проваливался по шею, и выбраться удавалось лишь с помощью отчаянных молитв стихии Земли, перемежаемых поминанием такой‑то матери. Ох, чтоб вы все так жили! Земля в этом месте имеет хоть какую‑то силу, а вот огонь, верный друг, не подводивший ни разу… Чему тут гореть, я вас спрашиваю? Все отсырело и прогнило, наверное, еще до падения первого Города, который был везде. 
Здесь царила вода и ее порок — ложь. Ничему нельзя было довериться — ни кочке, ускользающей из‑под ног и растекающейся жидкой грязью, ни шорохам и звукам, доносящимся совсем не с той стороны и превращающим далекое в близкое, ни собственным глазам, видящим лишь иллюзии, которые порочная вода соткала на пару со столь же порочным воздухом. 
Вот так и вся ваша магия, чтоб ее! Здешние хляби служат неплохим ее символом — Земля и Вода в неразрывном единстве, презирающие и суровую простоту клинка, и пламенную силу звучащего слова… 

Утром четвертого дня Линхи все‑таки нашел то, что искал — узенькую тропинку, точнее, цепочку камней, протянувшуюся через болото туда, к этой чертовой Башне. Единственный проход через Туманное Ожерелье. Среди клубящихся видений лишь он один был неколебимой реальностью, размыто чернея в белесом мареве. 
Ступив на него, Рысенок тут же снова обрел редко изменявшее ему чувство направления. В той стороне, где туман гуще, — проклятая Башня, и идти до нее ровно в три раза дольше, чем до внешней границы с твердью. Но та, на кого он охотится, — там. Он в который раз размотал шнурок с запястья, зажал в ладонях медные наконечники. Что скажешь, частица ее бытия? 
Правильно, я того же мнения. Время уже упущено, лишние сутки ничего не решат. Значит, отринем ненужный героизм и откажемся от идеи взять зверя в его берлоге. Башня не ее постоянное жилище, скоро она пойдет назад, и лучше схватиться с ней ближе к нормальному миру, а не там, где я буду лишь глюком среди глюков, а ей ведомо все. 
Как и следовало ожидать, ближе к внешнему краю Ожерелья мир начал обретать устойчивость. Недалеко от его границы Линхи удалось найти идеальное место для засады — все еще прикрытое туманом и в то же время достаточно твердое. Он поудобнее устроился на поросших жесткой травой кочках и стал терпеливо ждать. 
По самой сущности своей Линхи был хорошим охотником — в выслеживании добычи он знал толк и как благородный дворянин Романда, и как лесной зверь. Нельзя сказать, чтобы это была его первая охота на двуногую дичь — вспомнить того же Верховного Экзорциста, — но до сих пор ему еще не доводилось гнаться за женщиной, да к тому же сквозь миры… 
Покинув Эсхару, он первым делом направился к кузнице под Шаманскими Камнями в Сути Ос‑Такне. Несколько лет назад он учился кое‑чему полезному у тамошнего кузнеца Манара, который, кажется, знал о металле абсолютно все. За долгие годы кузница его стала настоящим местом Силы для стихии Огня, а Линхи сейчас очень нуждался в силе — свою он изрядно подрастратил, пытаясь взломать блок в Силовом Орнаменте. 
Он пришел очень удачно — в Ос‑Такне, как и в Эсхаре, светало, кузница была пуста. Даже если Манар и ковал этой ночью что‑нибудь священное, то уже закончил работу. В любом случае Линхи очень торопился, а помощь ему не требовалась. Не теряя времени, он развел в горне небольшой, чисто символический огонь и, призвав силу Рави Алого, сунул в пламя медные кончики шнура. Подождал, пока раскалятся — и в первый раз бестрепетно взял их в ладони. 
Золото — для королей, серебро — Эля ведьм. Для поисков мудреца потребен свинец, воина отыщешь через сталь его оружия, женщину же проще всего найти, используя медь с ее одежды. 
Медь, проводником любви именуемая, ибо богине желаний посвящена, ответь мне, твоему господину, что причастен Огню: где сейчас та, что носила тебя на поясе? 
Знание пришло почти мгновенно, и, задержавшись лишь для того, чтобы загасить огонь, он бросился сквозь миры, не выпуская из ладоней двух раскаленных капель металла, что не жгли, а ласкали его руки. Тех миров, через которые вело его знание, он даже не замечал — он видел Цель. Хвойный лес, сухие иголки под ногами, пещера, перед нею небольшая полянка и рядом огромная ель, вывернутая с корнем… она там! 
Он опоздал совсем ненамного. Когда он, тяжело дыша, остановился на краю той самой полянки, воздух еще дрожал и мерцал над начертанной на земле гексаграммой, из которой только что ушла куда‑то его добыча. По углам гексаграммы торчали шесть деревянных жезлов длиной с руку Линхи, а в центре ее, среди невысокой травки пополам все с теми же иголками, серело пятнышко абсолютно мертвой земли — вытоптанной, выжженной, серой, как старый асфальт. Вид этого пятнышка и удержал Линхи от того, чтобы очертя голову кинуться за Многой тем же путем, что и она. 
Сначала следовало как следует осмотреться и определить механизм действия этого безобразия. 
Одного взгляда, брошенного на жезлы, Линхи оказалось достаточно, чтобы понять, что среди них нет и двух из одного и того же дерева. Увы, в дереве он разбирался куда хуже, чем в металлах (эх, Элендис бы сюда или любую другую ведьму!). Но один из жезлов явно был ореховый, уж эту‑то породу Линхи отлично знал. В другом он опознал дуб по тяжести и темному оттенку, и наконец, осторожное прикосновение ладони к третьему выдало рябину, дерево Огня — ощущение было такое, словно ласкающийся зверь нежно лизнул его руку. 
Вот как, значит… Деревья Жизни, Камня и Огня? Значит, вот эти два, судя по месту расположения, должны быть ясень и ива, Ветер и Вода. И что мы таким образом имеем? Имеем мы некую странную модификацию Круга Стихий. Но тогда в середине должна быть ветка осины в качестве ключа, а ее здесь нет. Маловероятно, что эта стерва выдернула ее, уходя, и взяла с собой — что‑то я никогда не слыхал о такой методике. Стоп, а что у нас шестое? Почему‑то мне кажется, что это не сосна… и не по чему‑то, а по запаху. А вот мы сейчас проверим! 
Жезл не хотел загораться, но когда конец его слегка обуглился, Линхи жадно втянул ноздрями струйку дыма, и его подозрение стало уверенностью. 
Это мне нравится все больше и больше… Ель вместо сосны, печаль вместо Радости, но тогда… тогда мы имеем Круг пороков, а не Стихий! Ель задает ориентацию на Тень! Ну держитесь, чернокнижники проклятые! Ох, до чего ж я всегда не любил магов и магию… 
С этими словами Линхи выдернул из мягкой земли еловый жезл и энергично переломил об колено. Отшвырнув в сторону два обломка, он прошел по кругу и в правильном порядке один за другим вынул пять остальных жезлов, каждый раз произнося Имя соответствующей стихии. Затем вынул из кармана кусок веревки, связал жезлы и пристроил на спине рядом с мечом — пригодятся. Еще раз обошел гексаграмму, и наконец уверенно стал в середине, избегая ступать на мертвое пятно. 
Веди по ее следу, медь богини желаний! 
Шаг — и с громкими ругательствами Линхи увяз по колена в болоте. А вокруг него, словно смеясь, клубился непроглядный туман… 
Это ж надо — угробить столько невосполнимого времени в этой трясине! Слава Господу, самое гнусное позади, теперь осталось только дождаться… тоже то еще удовольствие, в мокрой насквозь одежде. Был бы простым смертным — давно бы воспаление легких заработал. И ножны все грязью позабивало, хорошо хоть меч‑джэльта  не ржавеет, а вот ножи теперь скоблить и скоблить, как щенку‑оруженосцу за провинность… 
Линхи вынул из поясных ножен два метательных ножа, протер полой куртки, поморщился — сталь блестела далеко не так ярко, как хотелось бы. Он очень дорожил ими, ибо выковал их сам, хотя и под руководством Манара, в той самой кузне под черными Шаманскими камнями. Как сейчас вспомнилось: звон металла в ночи, искры из горна, строгое серьезное лицо Манара, и над всем — запах травяного отвара, который готовил молчаливый Нездешний с синими глазами и волосами, как темная зола. В этом отваре должны были закалиться ножи во имя служения Свету, а не Тьме, жизни, а не смерти… 
Как хочется есть! Тоже мне народный герой — увидел медь, на радостях решил, что можно за сутки управиться, и не взял с собой никакой жратвы. Лежи теперь и слушай, как в пузе урчит. 
Спрашивается, какого хрена этот менестрель потащился в чертову Башню? Сказано же было — не лезь, не мешайся, сам справлюсь! Опасность, видите ли… Элендис‑то правильно боялась, интуиция ее не подводит — а этим сволочам на руку, они ее страх в качестве приманки использовали. Потому и стряслось, что когда возлюбленной угрожает опасность, верный рыцарь и настоящий мужчина не может пребывать в бездействии. Идеально ловушка сработала! Любовь, конечно, великое чувство, но почему, черт возьми, во имя нее надо сразу совать голову в петлю, вместо того чтобы подумать ею хоть немного? Неужели твоей любимой будет легче оттого, что ты умрешь с ее именем на устах? 
Линхи было неполных двадцать, и что такое любовь, он знал весьма приблизительно, все еще смешивая ее с романдской куртуазностью. Одна девушка была у него в Тойе, другая уже в Ос‑Такне, и с обеими он в свое время простился без особых сожалений… во всяком случае, подумал он с невеселой ухмылкой, вряд ли какая‑то из них любила меня настолько сильно, чтобы взяться отстирать мои штаны после трех дней блуждания в здешних болотах! Для этого требуется истинное самопожертвование. 
Звуки издалека… Вроде человеческий голос, сказавший: «Осторожнее, леди». Линхи насторожился — уже идут, значит… Идут? Так она не одна? 
Спокойно… Вспомни, чему учил тебя Асменаль: минута противника должна стать твоим часом. Если не будешь тратить время понапрасну, тебе хватит его на все: обдумать, сделать выбор и нанести единственно верный удар, от которого не будет спасения. Смотри, тебя не видно за туманом, а над проходом он рассеивается, нависает аркой. И твоего нападения не ждут. Все зависит от тебя одного. 
Линхи перехватил свои ножи обратным хватом, принял позу поудобнее — и тогда из тумана выступили те, кого он выслеживал. Первой шла высокая крепкая девица вида отнюдь не королевского, несмотря на венчавшую ее диадему с голубым — светлее глаз — камнем. Линхи заметил даже то, что вместо продернутого шнурка ее синий плащ‑нарамник опоясан обычным ремнем. За спиной девицы болталась гитара на широкой ленте. Самозваную «смертную богиню» сопровождал черноволосый парень в потертом кожаном доспехе, державший в руках взведенный арбалет. 
Так… У парня, кроме стрелялки, еще меч, очень неплохой с виду, но короче моего. Девица безоружна — кинжал на поясе скорее украшение. Что‑то там Элендис говорила, что гитару эта красотулька держит для пения заклятий… Рисковать не стоит. 
Решение Линхи принял скрепя сердце — хоть он и не сочинял стихов, но играть на лютне и петь умел весьма неплохо, а потому относился с должным почтением и к чужому инструменту. — 
Время встало, и, вскинув руки, Рысенок метнул сразу оба ножа — нет, медленно‑медленно выпустил из ладоней два осенних листа, и, покорные ему, они отправились в полет, тоже видя цель. И оба нашли ее безошибочно — один пал на гриф гитары, и тот переломился с плачущим звоном лопнувших струн, другой вонзился в левую руку парня. Парень заорал и выронил арбалет, который на редкость удачно плюхнулся в воду между кочками и если и не совсем утонул, то стал недоступен на время разборки. 
Развивая достигнутый успех, Линхи выскочил на тропу с обнаженной джэльтой в руках и, преградив дорогу парочке, сказал как можно невозмутимее: 
— Здравствуйте, леди. Не правда ли, сегодня на редкость скверная погода? 
В ответ девица зашипела ну прямо как вода на раскаленной плите. 
— Прочь с дороги, подонок! — бросила она надменно. — И отныне навеки лишен ты привилегии Стража Границ за то, что дерзнул поднять руку на свою владычицу! Да как ты посмел разбить мою гитару?! 
— Ну во‑первых, вы мне не владычица, — возразил Линхи столь же невозмутимо. — А во‑вторых, я не Страж ваших Границ, а что до привилегии, то не вам лишать меня того, что не вами дано. 
На лице девицы отразилось замешательство. 
— Не Страж? — растерянно переспросила она. — Как же тогда ты нашел проход без привилегии? И как вообще оказался в Ожерелье, не зная пути? 
Не выпуская меча, Линхи выдернул из‑за плеча один из жезлов — естественно, в руку скользнул рябиновый… 
— По вашим следам, миледи, исключительно по вашим следам, — он обаятельно улыбнулся своей улыбкой сытого зверя. — Это ваше имущество, я ведь не ошибся? 
— Отдай, ублюдок! — со «смертной богини» разом слетело все ее наигранное величие, и она бешеной тигрицей кинулась на Линхи, но меч в его руке не давал ей подойти близко. — Отдай жезлы, мать‑перемать! Мне же без них неделю кружным путем выбираться! Подлый наемник! Сколько тебе заплатили за меня и мои камни? 
— Боюсь, у вас в любом случае столько нет, — острие джэльты уперлось девице в грудь. — Не перекупите. Камни ваши мне не нужны совершенно, будь они хоть трижды магические. Просто мне крайне не по душе люди, перекрывающие пути через Сути, портящие Силовые Орнаменты и вообще использующие свою свободу во вред свободе чужой. Так что жезлы вам все равно больше не понадобятся, потому что отсюда вы уйдете со мной, и туда, куда нужно мне, а не вам. Эй, парень, — это уже относилось к спутнику девицы, — лучше сразу отдай свой меч, не нарывайся. Я ведь заведомо круче. 
— А вот это как раз не факт! — парень в кожаном доспехе нашел‑таки устойчивую кочку и, обойдя свою разъяренную хозяйку, атаковал Линхи. — Ишь чего захотел — отдать ему Меч Равновесия! 
— Тебе знакомо то, что у меня в руках? — поинтересовался Рысенок, которому очень не нравилось делить внимание между двумя противниками. — Если ты мотаешься по Сутям, то должен иметь представление, что это за клинок и насколько надо быть продвинутым, чтобы владеть таким оружием. 
— Как же, как же! Воин астрала — звания выше нет! — насмешку эту сопроводил неплохой выпад, который Линхи, за неимением клинка в левой руке, парировал рябиновым жезлом. На дереве осталась глубокая зарубка, что вызвало новый приступ бешенства у девицы. 
Без лишних разговоров Линхи двинул ее в грудь — жезлом, не имея намерения ранить. Девица, как и следовало ожидать, невольно отступила на шаг назад и тут же оказалась по колени в болоте. Нейтрализовав ее, Линхи повернулся к ее защитнику — как раз вовремя, чтобы не пропустить очередной удар его меча. 
— Мастер школы меча Сунь Да Вынь, — пустил он в ход свое дежурное оскорбление. — Излюбленный прием — «Пьяный единорог сует рог вместо ключа в замочную скважину». 
Пару минут противники ожесточенно звенели сталью о сталь. Вскоре стреловидный конец клинка оказался в опасной близости от защитника девицы, царапнув по коже доспеха. Парень попытался закрыться — но Линхи и не думал работать на поражение. На уходе он, как крюком, зацепил Меч Равновесия своей джэльтой и резко рванул на себя. В следующий миг Линхи уже держал по мечу в каждой руке и с сочувствием смотрел на обезоруженного противника. 
— Мне нужна твоя леди, а не ты, — сказал он спокойно. — Против тебя я ничего не имею — каждый служит своему господину, и ты не виноват, что я сильнее. 
— Грязный наемник, — выговорил парень, задыхаясь от бессилия. 
— Грязный, — подтвердил Линхи. — Поползай три дня по болотам — будешь не чище. Но тем не менее убивать тебя мне активно не хочется — хотя бы потому, что со временем ты действительно мог бы стать Братом Дарги, задатки у тебя неплохие. 
В это время девица вытащила‑таки ноги из болота и, поскольку путь назад к Башне преграждала разборка воинов, бросилась по тропинке к внешнему краю Туманного Ожерелья. 
Прошло больше минуты, прежде чем Линхи осознал это. А осознав, резко толкнул в болото своего противника и со всех ног кинулся следом за добычей. 
— Прощай, друг, — крикнул он на бегу через плечо. — Прости, что не возвращаю меч — это военный трофей… 
Синий плащ девицы мелькал в редеющем тумане отчетливым ориентиром. На тропинке через болото ей удалось увеличить разрыв между собой и погоней, но вскоре тропинка кончилась. Стена тумана шевелилась над болотом, на границе его ровная, как обрезанная ножом, а перед Линхи поднимался довольно‑таки крутой песчаный склон, мокрый от дождя. Девица карабкалась вверх по нему, нещадно осыпая песок, оскальзываясь на выходах глины и при этом ругаясь так, что позавидовал бы и пьяный матрос на портовом буксире. 
Линхи быстро пристроил мечи за спину и молча полез следом. Это не прибавляло ему чистоты, зато на склоне у него были все преимущества перед девицей: и сила, и ловкость, и одежда, более удобная, чем длинный плащ, а ботинки с рифленой подошвой обеспечивали какую‑никакую опору. 
Доверху они добрались почти одновременно. Девица сделала попытку ногой оттолкнуть руку Линхи, вцепившуюся в край обрыва, но тот быстро ухватил ее за щиколотку, что только позволило ему ловчее подтянуться наверх. Вырвав ногу, девица снова пустилась в бегство. 
— Куда же вы, леди? — с трудом, борясь со сбитым дыханием, окликнул ее Линхи. — Наша беседа только началась… 
Выбравшись наверх, он увидел, что стоит на невысокой гряде, бесконечно тянущейся в обе стороны. На миг она представилась ему краями гигантской чаши, в которой, как отравленное молоко, плескался туман проклятого Ожерелья на шее не менее проклятой Башни. Гряда была узкой, как нож, и девица убегала по ее гребню. Ну держись — здесь вам не болота! 
Девица внезапно остановилась, повернулась лицом к Линхи и поднесла руку к камню в диадеме. На ее руке было кольцо с таким же камнем — голубоватым опалом, подобном частице клубящегося тумана Ожерелья, а третий камень висел у нее на груди, на тонкой цепочке. Но его коснуться она уже не успела — Линхи настиг ее в пять прыжков, ухватился за плащ… она вырвалась резким движением, оступилась и рухнула со склона вниз, на его внешнюю сторону, туда, где у его подножия тек неширокий ручей или как там назывался этот поток замутненной глиной воды… Вопль ее эхом отдался во влажном воздухе. 
Безнадежно глянув на свои штаны, Линхи оттолкнулся от гребня и съехал вслед за своей добычей на собственном заду. Девица барахталась в ручье, когда преследователь упал сверху — и далее последовала абсолютно неэстетичная драка прямо в жидкой грязи. Жирная глина перепачкала не только одежду, но и волосы, и лица обоих. Девица сопротивлялась как бешеная, кусаясь, царапаясь и норовя пнуть в пах, а также громко высказывая все, что она думает о родословной Линхи, его моральном облике, извращенных наклонностях и вариантах мучительной кончины. Слушая это, Рысенок окончательно перестал делать скидку на то, что его противник — женщина, тем более что их весовые категории оказались приблизительно равными. 
Поскольку она не подпускала его руки к своим точкам обездвижения, Линхи пришлось аккуратно приложить ее головой о камень в ручье. Оглушенная, девица сразу обмякла в его руках. Линхи вылез из воды и вытащил побежденную «смертную богиню». 
— Я вижу, что напрасно называл тебя леди, — сказал он в запале. — Достоинства в тебе ни капли — ты вела себя как последняя шлюха. 
После этой фразы он нащупал‑таки точки обездвижения на теле девицы и упал лицом вниз на мокрый и грязный берег. Полежав так минуты три, поднялся, зачерпнул ладонью немного мутной воды, надеясь смыть с лица грязь и кровь из многочисленных царапин — но лишь размазал. Оглядел снаряжение — оба меча на месте, жезлы порастерял, ну и черт с ними… А вот ножей, сгинувших в болоте, жалко — все‑таки «не враг давал — сам ковал». Ничего, скую новые… 
Когда Линхи с усилием взваливал обездвиженную девицу на плечо, она очнулась, но молчала и лишь глазами сверкала из‑под корки грязи на лице. Рысенок мысленно представил во всех подробностях белокаменную дорожку в парке у Пэгги, ухоженные цветники по ее сторонам, жестяную зелень магнолий… Здесь, в этом месте, среди грязи, холода и пропитавшей все насквозь влаги, было почти невозможно поверить в существование такой благодати… 
Шаг по раскисшей земле… Вижу Цель! 
Только вдохнув напоенный запахами южных растений воздух Эсхары, Линхи осознал, насколько он устал, смертельно устал… И это была какая‑то странная, не вполне физическая усталость. Словно ему пришлось собрать все свое везение и пробивать им, как тараном, толщу злонамеренного хаоса мироздания… 
По мощеной белым камнем дорожке он сделал лишь два шага (на белом остались грязные рубчатые следы) — а затем почти уронил наземь свою добычу и уселся рядом с ней, бездумно глядя в небо. 
Минуты через две распахнулись двери Пэггиной летней резиденции, и на крыльце показалась Сиомбар, Нездешняя из тропических лесов Эсхара — самый, пожалуй, экзотический персонаж в ведьмовской свите княгини Маргариты. Тридцать пять для Нездешних — подростковый возраст, поэтому Сиомбар обычно вела себя куда более по‑детски, чем большая часть юных ведьмочек. 
Она подошла к Линхи с любопытством звереныша, не торопясь обошла вокруг него два раза, наслаждаясь созерцанием, — только фиалковые глаза горят на темном лице. Линхи в своей усталой отрешенности не мешал ей разглядывать себя. Наконец темнокожая воспитанница Пэгги опустилась перед ним на корточки и попыталась заглянуть в его глаза. 
— Фердиад, — высказалась она с уважением. 
— Чего? — не понял Линхи. 
— То есть Беовульф, — быстро поправилась Сиомбар. — Истребитель чудовищ. Боеспособен, как конь. 
— Слушай, творение природы… — Линхи в изнеможении прикрыл глаза. — Позвала бы ты сюда Элендис или госпожу Маргариту… 
— Пэгги сама выйдет через пять минут, — отозвалась Нездешняя. — Она уже увидела тебя, сейчас будет всю нашу валлийскую школу по цепочке собирать. Всем ковеном решим, что делать с этой… 
— А что Элендис? — перебил ее Линхи. 
— Эленд сидит наверху. И не думаю, что захочет выйти. 
— Это еще почему? 
Сиомбар запнулась, и Рысенок ясно ощутил, как повеяло пронизывающей сыростью болот в ароматном воздухе парка. 
— Вчера Флетчер вернулся сам. Но… 
— Договаривай! — Линхи схватил ее за плечи. — Что с ним? 
— Его как подменили… Он отказывается петь свои лучшие Слова — они ему больше не нравятся. И забыл… забыл то, что было у них с Эленд… соприкосновение… 
Конец фразы Сиомбар заглушил злорадный смех. Линхи обернулся как ужаленный — да, пленная девица смеялась, и корка грязи на ее лице от этого смеха потрескалась, превратив его в жутковатую личину… 
— Ты опоздал, наемник, — проговорила она с нескрываемой злобной радостью. — Все свершилось. Наконец‑то эта проститутка получила по заслугам — впредь трижды подумает, прежде чем лезть в постель к чужому жениху… 
— Что‑о? — Линхи вскочил и пнул ее в бок. — Да как у тебя язык не отсохнет, ты, дрянь?! С чьим это женихом она спала? 
— С Хэймом Флетчером, — невозмутимо ответила Многая. — Он был предназначен мне пять лет назад, еще до того, как связался с этой сучкой! 
Линхи заглянул в ее глаза — и отшатнулся: в них клубился, дрожал, смеялся туман Ожерелья… И таким было в тот миг выражение лица Рысенка, словно Тень бесшумно промчалась у самых глаз и задела его своим крылом. 

* * *

«Ветер сорвал капюшон — закрываю лицо руками. Нет пути… Я сюда не хотел идти, Черная Свеча и Зеленый Камень! Сотнями ног стерты ступени… Внятен приказ: „На колени!“ Нет! Не склонюсь! Кто мне сможет помочь? Мокрым снежным плащом обняла меня ночь. Дурная примета — нет сил не поверить в это… Выбор сделан — изгнанник, прочь!»
Того, что произошло на самом деле, я тогда не знала и не могла знать. Это рассказали мне Сиомбар и Авигея, допросившие Многую — уже потом, когда я стояла на коленях перед статуэткой Андсиры Взывающей и на губах моих умирала нерожденная молитва.
А тогда был всего лишь разговор…

«Элендишка, мне нужно серьезно с тобой поговорить… Знаешь, я ухожу из „Баклан‑студии“.
«Как уходишь, Флетчер? Почему?»
«Видишь ли, наши уличные концерты — скорее развлечение, чем действительно денежное дело. А я ведь не одинок, как все вы, у меня мать, я обязан содержать ее…»
«Какие глупости ты говоришь, хороший мой! Разве леди Тассия голодает? Разве „Баклан‑студия“ не делится с ней всем, что у нас есть?»
«Все так, но… Этого хватает только на каждодневное существование, а надо больше. Много больше!»
«Но зачем?»
«Я это узнал совсем недавно. Есть такая Исета Виеран, которая умеет исцелять то, что сделали с маминой рукой. Даже такие старые спайки, как у нее, — но это стоит очень больших денег. В „Баклан‑студии“ я никогда таких не заработаю».
«Слушай, но существует же этика Целителей! Я поговорю с Деррилином, с Ютой, кто‑нибудь из них знает твою Исету — попытаемся уговорить…»
«Это не имеет никакого отношения к этике: На такую операцию расходуется полуторамесячный запас энергии — целитель после нее пластом лежит, а ей же еще и есть надо, чтоб энергию восстанавливать! И сама понимаешь, не что попало, а мясо, фрукты всякие, молоко… Так что не делается это за бесплатно, и никто ее не уговорит».
«Тогда соберем мы тебе эту сумму, всей „Баклан‑студией“ соберем! Леди Тассия ведь не чужая нам. Да и вообще — почему ты нам сразу не сказал? У нас же последние два месяца дела шли хорошо, мы бы отложили кое‑что…»
«Элендишка, я не могу всю жизнь быть обязанным вам. В конце концов, мужчина я или нет, если не могу обеспечить собственную мать?»
«Не надо так говорить, пожалуйста! Это слишком напоминает мне Тихую Пристань — если ты не добытчик, значит, не мужчина…»
«В чем‑то это правильно. Нельзя вечно сидеть на шее у друзей, недостойно это».
«Хорошо, тогда куда ты денешься? Возьмешь работу по контракту?»
«Еще не знаю… Может быть, даже что‑то, вообще не связанное со Словом. Нельзя всю жизнь делать только то, что нравится».
«Ты с ума сошел, Флетчер! Ты же ничто не умеешь делать так хорошо, как…»
«Значит, ты любишь меня только за мои песни? А если бы их не было, я был бы совершенно не интересен тебе?»
«Опомнись, любимый мой! Как тебе вообще могло в голову такое прийти! Твои песни — это и есть ты, все лучшее в тебе! Разве можно отделить тебя от них и их от тебя?»
«Да, но моя жизнь ими совсем не исчерпывается. Вы же не желаете знать ничего другого и удерживаете Меня… Сами хотите только развлекаться и от меня требуете…»
«Флетчер, что с тобой? Зачем ты так говоришь? Ты же видишь, как мне больно это слышать!»
«Извини, Элендишка, но я должен был это сказать. Тем более тебе — я ведь знаю, что ты берешь деньги от Арана».
«Ты пытаешься упрекнуть меня в этом?»
«Да. Так дальше продолжаться не может. Или ты со мной, или с ним».
«Но он же просто мой покровитель!»
«Не просто. Ты ведь была с ним в свое время?»
«Знаешь, если попытаться пересчитать всех, с кем я когда‑либо была…»
«Вот это меня и тревожит. Ты ведь с Тихой Пристани, как ни крути, а поиски хорошего мужа у тебя в подсознание заложены. А я для тебя на данный момент что‑то вроде развлечения, как наши уличные постановки».
«Да как ты вообще можешь такое говорить после того, как мы душами сливались!»
«Ну хорошо, насчет развлечения беру свои слова назад. Но все равно, как в той песенке: я тебе для счастья, муж для прочих нужд. И пока я в „Баклан‑студии“, так оно и будет. Нет, я сам хочу дарить тебе золотые цепочки и шелковые платья!»
«Ты так низко ценишь меня? Думаешь, я меряю любовь этим?! Думаешь, не способна без этого обходиться?!»
«Значит, не способна, если берешь подарки от Арана!»
«Флетчер, я начинаю просто пугаться! Ты говоришь так, словно пытаешься найти предлог отделаться и от „Баклан‑студии“, и от меня! До визита в Башню все это нимало тебя не тревожило!»
«Просто я этого не показывал. А там, в одиночестве, все это навалилось на меня, и я решил наконец развязаться, чтоб камнем не висело… Не реви, Элендишка, не надо. Я же не бросаю тебя, просто хочу, чтобы наши отношения встали немного на другую основу».
«А у меня такое ощущение, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Я так и знала, что они испортят тебя там, в проклятом Туманном Ожерелье!»
Все потонуло в слезах, и дальнейшего разговора я просто не помню. Просто не помню…

Я лежу неподвижно, затаив дыхание, — а за окном ветер шумит жесткой листвой вечнозеленых деревьев, и в шуме том — неистовство и отчаяние… На дворец Пэгги летит еще одна гроза, но пока ни капли не упало на истомившуюся землю, и природой, как и мной, овладело исступление, коему дано разрешиться лишь слезами.
Как сложно в этом тревожном и яростном шуме прислушиваться к дыханию лежащего рядом! Я‑то знаю, как трудно засыпает Флетчер — это в нем не изменилось, — как долго может лежать абсолютно беззвучно и неподвижно, и выдает его лишь дыхание, которого не слыхать.
Наконец‑то! В окно падает тусклый отсвет от фонаря в парке, и в этом зеленоватом полусвете я вглядываюсь в лицо Флетчера. Нет, напряжение так и не оставило его, но ушло куда‑то вглубь, черты стали мягче, на губы легла слабая тень улыбки. Заснул — но, кажется, и во сне не нашел облегчения… Кто знает, что сейчас видится ему?
Осторожно, чтобы не разрушить это непрочное забытье, я слезаю с постели и подхожу к распахнутому окну. Ветер грозы набрасывается на меня, срывает с тела оковы духоты — и я сажусь на подоконник, озаренная светом фонаря. Плевать, что на мне нет никакой одежды — кто меня увидит в третьем часу ночи? Разве что большая птица, присевшая на минутку на держатель фонаря… ворон не ворон, чайка не чайка — синими, кажется, не бывают ни те, ни другие. Ветер несет с собой тысячи ароматов — магнолия, древесный мох, дубовая кора, сладость персика, и легкая горечь сохнущей травы, и едва уловимая сырость, и железная нотка стынущего металла… Но все перебивает застоявшийся, приторный запах силийского шиповника. Не из парка — из комнаты за спиной: четыре часа назад я в бешенстве запустила в стену ониксовым флакончиком. И впервые за много лет не идут слезы, дарующие облегчение.
…Ну откуда вообще я могла знать, что «великий астральный гуру», память о котором накрепко впечаталась в льдисто‑белые стены, был старым безобидным магом‑ученым, погибшим восемь лет назад в ходе неудачного эксперимента? Что башню со всем ее реквизитом, включая кольцо зачарованного тумана, унаследовала амбициозная внучка мага — слегка чернокнижница, слегка энергетка, слегка заклинательница и весьма не слегка… как бы помягче выразиться… нимфоманка.
Что все ее Проводники, они же Стражи Границ — стройные темноволосые и кареглазые юноши, ибо это ее излюбленный тип мужской внешности, и что каждый из них в обмен на полученные знания и умения спит с ней всякий раз, как «смертная богиня» того пожелает… Потому‑то и Линхи был принят за одного из гвардии‑гарема — его внешность тоже укладывается в этот стандарт.
Что пять лет назад, на какой‑то периферийной Сути, в ночь Середины Лета у высокого костра Флетчер обменялся венками с Многой… Он не придал этому ни малейшего значения — ему просто была нужна женщина на одну ночь, и не более того. Она же, углядев в нем примесь Нездешней крови, решила сделать его жемчужиной своей коллекции и пять лет вела на него загонную охоту.
Что охмурить и окрутить Флетчера Многая могла лишь в своей Башне, которую за эти годы изрядно загадила во всех отношениях — от энергетических потоков до пола и ковров… Но заманить его туда никак не удавалось. И желтый дракончик влетел в мою форточку лишь потому, что Многая не хуже меня знала о пребывании Флетчера в Эсхаре. А я, не зная всего этого, великолепно сыграла ту роль, на которую меня предназначили с самого начала — роль приманки. Пусть даже и не по сценарию, начертанному двумя шарлатанками, пусть даже вынудив Хуану сломать посох Стайна — важен результат.
Я изводилась, пытаясь понять, чем невзначай оскорбила эту женщину — и даже помыслить не могла, что самым своим существованием. Мои Мастерские достоинства были просто‑напросто свалены в одну кучу с привлекательной внешностью и случайным вхождением в десятку ведьм‑асов. Я доводила самоуничижение до абсурда, упрекая себя за то, что расслабилась перед случайным человеком — но это был не случайный человек, а соперница. Я не приняла Многую всерьез, не чуя в ней ни особых способностей, ни мощной поддержки сторонних сил, даже не наблюдая женского изящества — и забыла, что хитрость в сочетании с завистью и амбициями зачастую не менее опасна.
Но даже сила Башни и поддержка Хуаны не сделали из Флетчера того, что было нужно этой стерве — послушного орудия и покорного любовника. И тогда она, вне себя от ярости, попросту кинулась ломать в нем все, до чего могла дотянуться. А ломать, как известно, не строить, к тому же Флетчер никогда не отличался хорошей защитой — у Растящих Кристалл энергия Камня уходит на удар, а не на стену…
Я не знаю, станет ли когда‑нибудь Флетчер прежним — лишь чувствую, что не в моих силах вернуть ему то, что отняла по злобе глупая девица. Я не могу ни в чем себя упрекнуть, ведь я ничего не знала, мало того — не могла знать…
И, наверное, никогда не избавлюсь от ощущения, что потеряла любимого человека только и исключительно по своей вине.
Ветер крепнет, и все отчаяннее шум ветвей, и мечутся, раскачиваясь, фонари среди беспокойной листвы, наполняя комнату безумной пляской теней. Синяя птица развернула крылья и канула с фонаря в грозовую ночь, а я осталась сидеть и смотреть, как в калейдоскопе полусвета и тени то возникает, то тает браслет на руке Флетчера. Он кажется невесомым и каким‑то полупризрачным, хотя ширина его — два моих пальца, и единственный знак нарушает гладкую непорочность сияющего серебра — вертикальная черта посередине. Но я понимаю, что это не просто черта…
ВЛАСТЬЮ РУНЫ ИОИСЭ, ЧТО ЗНАЧИТ ОСТЫВАНИЕ И КОНСЕРВАЦИЮ ПРОЦЕССА, СВЯЗЫВАЮ СИЛУ И ПАМЯТЬ ХЕЙНЕДА ВИНАЛКАРА, ЧТО НЕ ЗНАЛ ПОКОЯ И НИКОГДА НЕ ИСКАЛ ЕГО…
Я просила сделать это сама, но мне отказали, пусть вежливо, но непреклонно: тебе не по рангу, не забывай, что ты все еще не полноправный Мастер. Даже это право было у меня отнято…
На том совете Мастеров я не услышала ни слова упрека в свой адрес. Они лишь качали головой и вздыхали скорбно: «Кто бы мог подумать, что снова до такого дойдет! Если уж бьет — то по самым лучшим…» Приговор Ливарка не подлежал обжалованию: лучше Ордену обходиться без Флетчера год, два, даже три, чем потерять навсегда. А мне лучше отойти в сторону и не мешать, ибо сказано: где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Привести приговор в исполнение доверили Сайрону.
Тому самому Сайрону, которому Флетчер на весеннем фестивале собирался бросить вызов за место Магистра Растящих. Оставалось всего‑то два месяца… Но тот, кто был равен Сайрону во всем, уже не бросит никакого вызова — его просто нет, раз тот, кого зовут Флетчером, решил обходиться без него…
Прошлой ночью Сайрон вошел в эту спальню — силу всегда связывают во сне, и не только скованному, но и никому вокруг не дано видеть браслета на его левом запястье. Одной мне дано — я видела, как узкая и длинная ладонь коснулась темных волос, я слышала, как лилась с губ Сайрона Высокая Речь, хотя и не разбирала всех слов — лишь «белый корабль», «светит звезда», «плыть не дано»…
ДАБЫ НЕ УТРАТИЛ ОН СИЛЫ СВОЕЙ ОКОНЧАТЕЛЬНО ИЗ‑ЗА» ПОСТУПКА ПУСТЬ НЕОСОЗНАННОГО, НО НЕБЛАГОВИДНОГО…
Завтра мы расстанемся. И наверное, расстанемся не по‑доброму — все идет к тому, что он сам прогонит меня. Мне принадлежит лишь остаток этой ночи… «Так надо, девочка моя», — грустно сказал мне Ливарк, гладя по голове, как гладят кошек…
Наконец‑то хлынул ливень. Насколько природа счастливее меня — она может плакать!

* * *

Знаете, когда я вижу девчонок, жалеющих, что не седые в двадцать лет, или мальчишек, переживающих, что вот времена — и на каторгу пойти не за что… хочется подойти, да по морде со всей силы мокрым полотенцем, чтобы в чувство привести! Ну что там у тебя — умер друг, ушла любимая, или ты сам кого‑то предал и теперь мучаешься от осознания вины? Скажи! Только скажи — и я выключу твою боль! Выключу не вместе с жизнью, не вместе с памятью и даже не вместе с совестью, и не себе заберу, как эти энергеты‑недоучки‑недопески, спасатели миров — просто избавлю от нее тебя и мироздание… Но я знаю, что это создание отвернется с сигаретой к окну, за которым обязательно дождь (Господи — даже это для них не благодать, не слияние Воды и Ветра, по силе равное лишь Жизни, — а лишнее напоминание о тщете всего сущего…) Отвернется и скажет: «Я тебе не верю».
А для меня боль — как для иных вино: невкусна и запрещена. Вообразите на минуту, что машина умеет думать и чувствовать совсем как человек… так что, она будет упиваться своей поломкой? Нет, думаю, она будет искать либо способ устранить неисправность, либо такую схему работы, при которой поломка будет минимально мешать делу!
Вот за это (даже больше, чем за обязанность всегда «знать, как надо»!) очень многие и ощущают подсознательную неприязнь к любому из Братства: если нам плохо, глаза у нас не печальные, а злые. И то лишь у некоторых — по остальным вообще ничего невозможно прочитать. Выключать физическую боль — первое, чему мы учимся от Наставников, если только не выучились этому еще раньше. А умение выключать или тщательно прятать боль душевную приходит со временем. Ибо сказано: учитесь властвовать собою…
Сейчас‑то я тоже это умею, но тогда, до инициации… тогда‑то я и начала, выходя в круг, закрывать лицо вуалью. И вовсе тут ни при чем «традиции Кардори»… колокольчики, босые ноги — это все антураж. Пусть я не Леди Радость, я только ее предтеча, но если учишь людей чему‑то — нельзя показывать, что сам не всегда можешь следовать собственным проповедям.
Зато уж те, кто был близок мне в ту пору, такого навидались!..

* * *

Второе апреля, половина седьмого утра.
Похмелья тяжкая беда…
Боги мои, с кем я могла ТАК надраться? Какой козел оставил это пятно от вина на белоснежной простыне? А главное, почему то тут, то там видны обугленные следы пальцев?!
Из‑за перегородки торчат ноги спящего Россиньоля. Одна босая, на другой носок с дыркой. Сам, значит, лег на полу, а свою кровать уступил мне… и кому? Был же здесь кто‑то третий! Вон, кинжал на полу валяется рядом с пустой бутылкой — не мой, а Россиньоль вообще никогда не носит никакого оружия.
Господи, что же я такого натворила, из‑за чего у меня полностью отшибло память? Поворачиваюсь к окну, где, по идее, вчера стояла большая кружка с отваром таволги — и ойкаю. От симпатичных занавесок с аханеорской вышивкой, Неллиной работы, остались одни обгорелые лохмотья. Концептуально. Это что… тоже я?
А по какому поводу, и думать нечего — ответ очевиден. Кто бы ни был владелец этого кинжала, он не был Флетчером, и в этом состояла его непрощаемая вина.
Из сознания, вслед за желанием немедленной легкой смерти, потихоньку уходит и порыв встать на колени, горячо помолиться Единой и ее детям и пообещать, что больше никогда, никогда, никогда… За окном слышится птичий щебет, сквозь дыры в спаленных занавесках в комнату робко проникают лучи солнца и тихо ложатся на пыльный пол, на постель, на мое лицо…
Привыкнуть можно ко всему. В том числе и к одиночеству. Вот только вредная это привычка, а как тяжело отвыкать от вредных привычек, известно любому…
Лет этак пятьсот назад мои ругианские предки в таком состоянии, гуляючи, полгорода прахом пускали. Национальное достояние, трать‑тарарать — тоска, по убойной силе равная жесточайшему похмелью и до него же неизбежно и доводящая…
Черт подери все, надо‑таки перебираться в Башню, пока совсем с ума не сошла. Там хоть Нодди все время будет рядом… о Хозяине я стараюсь не думать, ибо гнилое это дело — разборки с собственной совестью.
Надо, ох, надо… Второй такой ночи берлога Россиньоля не переживет.

* * *

…Я иду по коридорам и залам какого‑то странного дворца, они плохо освещены, временами откуда‑то вспышками падает красноватый свет. Вокруг меня корчатся в дикой пляске без музыки люди в фантастических нарядах, словно выскочившие из какого‑нибудь третьесортного фильма Техноземли или Тихой Пристани — обитатели иных Сутей в вульгарном представлении извращенного обывателя. Лица их скрыты под масками или раскрашены самым причудливым образом. Каким‑то странным отголоском подсознания я знаю это место — у него нет имени, и никто не знает туда дороги, попасть в него можно только случайно. Место, где можно быть кем и чем угодно, где позволено все, кроме одного — быть собой…
На мне шелковое платье, подарок Хозяина, которое я ношу только в Башне, лицо скрывает густая вуаль, и я боюсь откинуть ее даже на секунду… Если здешние обитатели увидят мое открытое лицо, мне не жить, они отберут его — не знаю как. Мне плохо и страшно, временами отвратительно до тошноты, я не могу представить себе, как я тут оказалась и как могу покинуть этот кошмар. Пока меня никто не трогает, наверное, я никому не интересна. Иные корчат издали рожи в знак приветствия, но никто не подходит…
Пройдя очередным коридором, я выхожу в маленький зал. Он освещен все тем же тускло‑красным светом, в его потоке, как в водопаде крови, извивается женщина, увешанная золотой бахромой вместо одежды. «Брысь!» — бросаю я властно, женщина тут же сжимается в комочек и мимо меня проскальзывает в дверь. Красный свет темнеет, делается лиловым, потом синим — и только тогда я замечаю сидящего у стены человека с лютней. На нем черный, подчеркнуто средневековый наряд — кажется, стандарт XII века; длинные серебряные волосы скрывают лицо…
«Здравствуй», — говорю я.
«Здравствуйте, светлая госпожа», — он встряхивает головой, и я тут же узнаю эти до боли любимые мною черты. А когда он опускает лютню, я вижу, что руки его скованы длинной тонкой цепью.
«Что ты делаешь здесь, Флетчер? И… твои волосы… что с ними? Неужели…» — я не договариваю, слова стынут на моих губах.
«Вы хотите сказать — седина? Ошибаетесь, светлая госпожа, это их природный цвет. Или вы меня с кем‑то путаете?»
Я опускаюсь перед ним на колени и отвожу вуаль с лица.
«Флетчер, ты что, не узнаешь меня?»
«Ну почему же! Вы — Линда‑Элеонор, жена лорда Айэрра и законная владычица Авиллона», — голос его абсолютно спокоен, ни боли в нем, ни насмешки — одно равнодушие.
Как — владычица?!
Словно отвечая на этот мой безмолвный вопрос, луч синего света делается ярче, на миг я вижу свое отражение в черном полированном камне стены… И на голове моей — трехзубая корона Башни Теней, та самая, что когда‑то давно венчала голову Райнэи.
«Как ты попал сюда? Кто посмел надеть на тебя эти цепи?!» — я касаюсь губами его скованных рук, но он отдергивает их.
«Какие цепи, светлая госпожа? Не понимаю, о чем это вы. А попал я сюда своей волей, я свободный человек».
«Что с тобой, любимый мой?»
Его темные глаза непроницаемо печальны.
«Не стоит вам так меня называть, владычица. Аран любит вас, и какое вам дело до скромного уличного артиста?»
«Отдайте его мне, Повелительница Огня!»
У ног моих в пыли цепляется за мое платье девочка лет тринадцати в ярко‑розовых лохмотьях, на лбу ее нарисован цветок, а на щеках — звезды.
«Отдайте его мне! Ну пожалуйста, леди, ведь вы такая красивая, такая добрая, такая сильная! Вы властвуете над Светом, у вас есть целый мир. А у меня ничего нет, я знаю только этот замок, но и здесь меня никто никогда не будет любить. Пусть у меня будет хотя бы он! Чего вам стоит?»
Какое‑то мгновение мне хочется просто отшвырнуть ее, как звереныша — тем более, что на пальцах, которые вцепились в мой подол, весьма внушительные коготки. Но она такая маленькая и слабая, так трогательно глядит на меня, что мне становится жалко ее.
«Маленькая, если бы я могла! Лучше не проси, ты сама не знаешь, чего хочешь. Ты же не попросишь, чтобы я отрезала и отдала тебе руку? А он ведь не рука, он часть души моей, я люблю его больше жизни, больше счастья… Он — мой возлюбленный…»
«Светлая госпожа, — теперь голос его звучит холодно, почти презрительно, — я никогда не был ни вашим, ни чьим‑либо еще — я сам по себе, и только сам выбираю свою судьбу».
Он резко поднимается на ноги, цепи его звякают.
«Или это традиция всех хозяек Башни Теней — изменять Арану с менестрелями?»
«За что, о боги?!» — только и могу выговорить я. А он берет лютню и уходит в один из темных коридоров. Со сдавленным криком я кидаюсь за ним, но девочка с разрисованным лицом все цепляется за мою одежду, не давая мне бежать. Я отталкиваю ее и мчусь непонятно куда, не веря, что догоню, и зову отчаянно: «Вернись, любимый, радость моя, мой повелитель!..»
—…мой повелитель!
— Я здесь, Элендис. Что с тобой? — Хозяин гладит меня по волосам, целует, успокаивает, как маленькую. — Что тебе приснилось, любовь моя? Ты так страшно кричишь, что всю Башню можешь на ноги поднять!
Еще не осознав до конца, где я и что со мной, я сажусь на постели.
— Джейднор, — я произношу это, не открывая глаз, каким‑то потусторонним голосом, — этой ночью еще одна Суть… или душа… пала под напором Тени.
Только после этого мне удается окончательно очнуться. Спальня в Башне Теней, чаще именуемая «аквариум», занавеси в цвет бирюзы… В руке Хозяина дрожит пламя свечи, в другой он держит бокал с апельсиновым соком.
— Пей. Успокойся. Все хорошо, все уже позади, это был только сон…
— Нет, Джейд, — произношу я еле слышно и утыкаюсь лицом в подушку. — Не все в нем было сном, Я ранена, тяжело ранена, и нет мне спасения…
«ТЫ ПРЕЖДЕ БЫЛ СО МНОЙ, И Я НЕ ТОСКОВАЛА!!!» 

* * *

— Ешь, — говорю я устало. Милосердием в моем голосе и не пахнет.
Храниэль сидит напротив меня и болтает ногами, не достающими до пола. Перед ней блюдо моего собственного приготовления: салат из помидоров и лука, заправленный сметаной, выложен в холодный вареный рис, после чего все тщательно перемешано. На мой взгляд так вкуснота неимоверная, но у Храниэль на этот счет особое мнение.
— Я не люблю лук, — тянет она (а глазенки хитрые‑хитрые!). — У меня от него язык болит.
— Вот еще новости! Между прочим, когда у меня во рту ранки, я всегда лук ем — и сразу перестает болеть. Так что не выдумывай. И пока не доешь ужин, никакого жженого сахара не будет.
На самом деле я почти мечтаю, чтобы Храниэль оставила половину на тарелке — тогда можно будет самой доесть… Все чаще я отказываю Россиньолю — моего душевного состояния уже не скрывает и вуаль. Естественно, денег на еду у меня в обрез, и я уже три недели постоянно голодна. Но — дите надо воспитывать, особенно если в этом создании половина крови Айэрра.
А вообще, по‑моему, если ребенку в возрасте Храниэль никогда не доводилось голодать, он всегда будет привередничать за столом. По своим сестрам сужу.
— А давай так, тетя Линда, — Храниэль шлепает ложкой по тарелке, во все стороны летят сметанные брызги. — Я еще съем вот этот кусочек, вот этот, этот и тот. И больше не буду. Ладно?
У меня не хватает силы воли с нею бороться. Интересно, что будет, если у меня когда‑нибудь появится свое такое чудо?
— Ладно. Но только потом не говори, что голодная, и яблок у отца не выпрашивай.
— Я сытая, — поспешно заявляет Храниэль. — Живот толстый‑претолстый, больше ничего не влезет.
— Даже жженый сахар? — дразнюсь я.
— А жженый сахар — это не еда, — и снова отцовские искорки в глазах. — Жженый сахар — это вкусинка!
Компромисс достигнут, и я снова склоняюсь над своим рукодельем, но краем глаза все же слежу за Храниэль — как там обстоит дело с оговоренными кусками? Маленькая полу‑Нездешняя заталкивает их в рот, давясь, словно ест лягушку, и всем своим видом показывая, как она не любит мою стряпню. Я притворяюсь, что полностью занята обшиванием черного бархатного кружка по краям перламутровыми листочками — через один темно‑розовыми и золотисто‑алыми. Будет новая застежка на плащ…
— Все, — деловито произносит Храниэль, поспешно отодвигая тарелку, и затем неуверенно добавляет: — Я хорошая.
— Хорошая, хорошая, — соглашаюсь я, вздыхая. — Давай мешай сметану.
Радостно повизгивая, Храниэль залезает на стул с ногами, тянется за большой кружкой, в которой мы остужаем «вкусинку», и немедленно въезжает локтем в мой бред кулинарии. На рукаве золотистой нарядной блузки расплывается отвратительное пятно из помидорно‑сметанного соуса. Я мысленно издаю самый леденящий кровь стон из всех, которые когда‑либо слыхали на старых кладбищах. Нет, определенно этот день будет стоить мне пяти лет жизни, никак не меньше.
Пока Храниэль сосредоточенно крутит ложечкой в сметане с сахаром и превращает ее в некое подобие крема для бритья, я достаю большую закопченную ложку, смазываю ее маслом, сверху насыпаю ровный слой сахара и протягиваю к очагу. Храниэль тут же все бросает и завороженно следит за тем, как сначала тает масло и сахар плавает в прозрачной жидкости, как затем внезапно плавится сам сахар, и в ложке пенится коричневая масса с острым запахом. Не теряя ни секунды, я быстро окунаю ложку в заранее приготовленную сметану — громкое шипение наполняет кухню, и Храниэль снова радостно взвизгивает. Вооружившись своей маленькой ложечкой, она тут же извлекает получившийся бесформенный леденец, не дожидаясь, пока тот окончательно остынет, и сосет его с видом величайшего блаженства. На мою долю остается то, что пригорело к ложке.
И так несколько раз, до тех пор, пока сметана не пропитается жженым сахаром до желтовато‑кремового цвета и сама не станет «вкусинкой» — в этом‑то и заключается главный номер программы.
Храниэль перемазалась как поросенок — смуглая мордашка в сахаре и сметане, темно‑красные новые штаны в золе. Я бы на месте Хозяина устроила мне большую головомойку за подобное неумение уследить за дитем — но в том‑то и дело, что он, скорее всего, даже и не заметит…
Говорят, что смертная, ставшая матерью Храниэль, обликом была почти неотличима от Райнэи… Не мне судить — она родила дочь и умерла в тот год, когда я впервые раздвинула ткань мироздания и еще знать не знала ни о какой Башне Теней. Сейчас девочке шесть, и несмотря на то, что она воспитывается среди людей и как человек, у нее темно‑карие глаза без белков. Клеймо рождения ничем не смоешь… И черная атласная челка над глазищами юной Нездешней, и ужасно жизнерадостный характер — со всеми в Башне она на «ты», все мы для нее тетя Нодди и дядя Кермо, а теперь еще и тетя Линда, трать‑тарарать…
Вы только не подумайте, что я имею что‑то против Храниэль. В ней бездна обаяния, но я… из меня нянька, как из страуса папа римский, и от этой работы я медленно сатанею. Женщинам с двумя мужскими стихиями детей, пожалуй, вообще нельзя доверять.
— Вкусно было, — Храниэль выскребает остатки со стенок кружки. Вот это, будьте спокойны, она доест до последней капельки — можно посуду не мыть.
— Ну раз вкусно, пошли спать. Только сначала умоемся.
— А папа?
— Какой папа? Уже одиннадцать часов! Все хорошие девочки давно спят, а то в полночь придет злой зверь Намелискр  и всех, кто не спит, живенько утащит к себе под Тень.
— А фы вне фкафку на нофь рафкавеф? — даже с зубной щеткой во рту Храниэль не умолкает.
— Расскажу, только не я. Сегодня очередь дяди Кермо, вот пусть он и рассказывает.
По дороге в спальню Храниэль хватает с полочки мою недоделанную застежку — всего три листочка осталось пришить — и долго вертит в руках.
— Красиво, — наконец приходит она к выводу. — Это как солнечное затмение. Когда мы с тетей Ринуйл плавали на большом корабле, я видела солнечное затмение… — она продолжает оживленно рассказывать, но я уже не слушаю. А ведь и вправду чисто солярный символ, и отнюдь не светлый — устами младенца…
Убедившись, что Храниэль легла и никаких провокаций с ее стороны не предвидится, я беру магический кристалл — уж больно неохота топать на самый верх Башни, в логово Кермо.
— Я ее уложила, — говорю я с ноткой злорадства. — Теперь твоя очередь. Иди рассказывай очередную страшненькую и длинненькую.
…Из спальни доносятся приглушенные голоса, на пол ложится тонкая полоска света. Хозяина все еще не видать. Я снова верчу в руках «солнечное затмение», корона которого уже полностью доделана.
Так значит, солярный символ?
Выругавшись, я достаю коробочку с розовым жемчугом и продеваю иглу в первую бусину.
БРАТ МОЙ, КРЕСТ ТВОЙ В КРУГЕ, 
БРАТ, КРУГ МОЙ ОБЪЯЛ КРЕСТ… 
И вот уже розовый жемчужный крест светло и страшно сияет на черном бархате… Набросив плащ, скалываю его у горла своим изделием и подхожу к зеркалу.
Рубашка в цвет крови, а туника черная, и из черного шелка длинный плащ. И застежка эта разнесчастная… даже не верится, что сделала ее своими руками.
— Леди Залов. Ночи, — с ненавистью шепчу я своему двойнику в глубинах ночного стекла. — В таком прикиде тебе только… принимать судьбоносные решения, а не воспитывать чужую дочь!
Часы на Черной Свече пробили полночь. Лорд мой и господин… вот где тебя черти носят в самую глухую ночь?!
БРАТ МОЙ, ПЛАЩ ТВОЙ ЧЕРНЫЙ, 
БРАТ МОЙ… 
Что это?! Я никогда раньше не слыхала этой песни, так почему она преследует меня весь вечер?!
Какое‑то непонятное исступление, когда хочется то ли со всей силы стукнуть кулаком в стекло, чтоб осколки и кровь, то ли разрыдаться у кого‑нибудь на груди. Не помня себя, я бегу вниз по лестнице, пулей пролетаю через приемный зал Башни и ныряю в Силовой Орнамент.
Сверкнула и погасла рубиновая вспышка над моей головой, и вот я уже иду, почти бегу по дугообразному коридору, стены которого светятся мягким светло‑коричневым сиянием. Очень успокаивающий оттенок, но сейчас он на меня не действует. Ноги сами несут меня — пробежав какое‑то расстояние, я вдруг резко сворачиваю влево, и стены вокруг меня тотчас приобретают интенсивный цвет изумруда. По зеленому коридору я двигаюсь совсем недолго. Меня выносит в мир, и только теперь я понимаю, куда неосознанно стремилась — это святилище Ордена.
Естественно, в этот час ночи здесь никого нет. Темнота в таком месте страшит меня, крадучись, я перехожу из комнаты в комнату. Тусклый свет ниоткуда… О боги, что это?
О‑о… Это же Зал Магистров, где разбиралось дело по поданной мною апелляции. И тусклый блеск — кристалл Ливарка на подставке перед креслом Верховного.
И тогда, сама ужаснувшись собственной наглости, я прохожу через зал и решительно сажусь в это кресло — и даже не очень удивляюсь, когда кристалл вспыхивает передо мною так же ослепительно, как и перед Верховным Магистром.
— Хэй, боги, силы неба и земли, или как вас там, — голос мой эхом разносится по пустому залу. — Это я с вами говорю, смертная женщина Элендис Аргиноль, уставшая от одиночества. И если вы вернете мне того, кого я обречена любить, вторую и лучшую мою половину, то я обещаю и клянусь, что ступлю под Тень и либо сгину там, либо верну своему Пути его истинного Магистра — того, чье имя сокрыто, а прозвание — Луг Безумец! Dixi!
Какое‑то время я еще сижу в кресле, дожидаясь, пока эхо слов моих не замрет в темноте зала и во мне. Кристалл по‑прежнему светит — сейчас как‑то особенно ярко и резко, словно лампа без абажура, не щадя моих усталых глаз.
Наконец я встаю с кресла и снова спускаюсь в зал, туда, где на холодном полу выложена звезда Андсиры. Порыв, воодушевивший меня минуту назад, медленно гаснет, и я устало бреду, подметая мраморные плиты приспущенным с плеч плащом. В резком белом свете кристалла тень моя ложится дорогой мне же под ноги. На секунду замираю в центре звезды, как тогда, и бездумно воздеваю глаза к потолку…
И мир вокруг меня взрывается светом, словно кристалл Ливарка разросся до размеров всего зала! Это сравнимо лишь с хорошим ударом — ослепленная, я падаю на колени, укрываю лицо плащом, только бы спрятаться, скрыться, ибо ЭТО — непереносимо!..
— Aen ye‑o aejth aoli dillaej — да станет по Слову твоему! — неожиданно врывается в мое сознание голос и заполняет его без остатка. Моментально включается внутреннее зрение — обычное парализовано этой всеобъемлющей вспышкой, — и я вижу стоящую на ступенях возвышения Лайгалдэ в древнем облачении силийских школ магии: темно‑зеленое платье, широкое и закрытое, черное ажурное покрывало до талии, скрывающее волосы, тонкий серебряный обруч… средневековая королева, да и только. Правая рука ее, перевитая старинным ожерельем‑Сплетением, вскинута в повелевающем жесте. Не успев удивиться, машинально отмечаю, что сквозь фигуру моей наставницы проступают очертания кресла, резьбы, подставки… словно голограмма, подсвеченная немыслимой яркостью кристалла.
— Fiat in verbae vennae tuae — да станет по Слову твоему! — другой голос, справа от меня, и фраза Лайгалдэ на Языке Служения теперь повторяется, отчеканенная в бронзе Языка Закона. Произнес ее высокий немолодой человек в длинном лиловом плаще, укрывающем нечто похожее на серое монашеское облачение. Капюшон откинут, видна сильная проседь в густых пепельных волосах, в руке — посох. Я никогда прежде не видала этого человека, но судя по спокойной властности и по такой же, как у Лайгалдэ, голографической полупрозрачности, он не может быть никем иным, кроме как…
— Каст‑и хэ‑гибэри тин н'ао — да станет по Слову твоему! — теперь, естественно, Высокая Речь, ее резкое, как свет кристалла, гортанное звучание. Я уже просто не успеваю реагировать, механически переводя внутреннее зрение от голоса к голосу — теперь влево… Сильный широколицый мужчина лет тридцати, под алым, как кровь, плащом — вороненая кольчуга, руки на рукояти полуторного меча, жесткие кольца волос слегка отливают медью — Асменаль, рыцарь‑наставник Поборников, такое же начальство для Линхи, как для меня — Лайгалдэ. Его я знаю — Лайгалдэ показала пару лет назад (на балу в Башне, но, понятное дело, не представила.
Жрица Наставница, Высокий Лорд Альберт Сирал, чаще именуемый Хранителем чар, и Рыцарь Наставник… ни хрена ж себе!..
— Да станет по Слову твоему! — раздается за моей спиной четвертый голос, поражающий мелодичностью — и на этот раз фраза произнесена на ругианском, моем родном языке, от которого я почти отвыкла за эти годы, и что‑то вздрагивает во мне, словно я — струна под его небрежным прикосновением…
Из четверых Высоких лишь он один не выглядит голограммой — может быть, потому, что стоит против света? Юноша — да нет, не юноша, а Нездешний, хотя серые глаза его подобны глазам простых смертных. Это сияющее серебро волос, эти утонченные черты… а за пояс туники цвета июльского полдня заткнута серебряная флейта. Линтар‑бродяга, один из легендарных основателей Ордена Слова — неужто это и вправду ты?!
Больше всего на свете в эту минуту мне хочется взглянуть на него по‑человечески, глазами — но слепящий свет все так же гнет меня к полу, и нет сил сдернуть с головы шелк плаща… Я по‑прежнему сжимаюсь в центре звезды, а четверо тех, кто хранит могущество Братства на Грани Тьмы, медленно приближаются ко мне, каждый по своему лучу, и по очереди возлагают руки мне на голову:
— Иди и сделай это. Да не оставит тебя Свет, — Лайгалдэ.
— Да не оставит тебя Вера, — лорд Сирал.
— Да не оставит тебя Сила, — Асменаль.
— Да не оставит тебя дар Слова, что живет в тебе, — он, Линтар, менестрель‑легенда. Показалось мне, или прикосновение его руки действительно похоже на легкую ласку?
Благословения на трех магических языках Зодиакального Круга шелестят над моей головой — только Линтар молчит. И неожиданно давление яростного света на меня исчезает, я, открыв глаза, резко вскакиваю на ноги — и оказываюсь с ним лицом к лицу, и взволнованно замираю, вживе узрев того, кого давно уже хочу считать своим ангелом‑хранителем… Остальные Высокие то ли отступили в темноту, то ли исчезли, как не были.
Лицо, волосы и бело‑голубые одежды Линтара слегка светятся, словно напитались светом кристалла. Протянув руку, он проводит по моему горлу, прикрытому грубоватым серебряным ожерельем с кусочками яшмы‑гелиотропа. Я всего лишь неделю назад купила эту побрякушку у торговцев из Урда, соблазнившись обилием длинных подвесок с бубенчиками, звенящими при каждом движении… Вот только сейчас я окаменело неподвижна, и Линтар, чтобы услышать мелодичный перезвон, вынужден сам перебирать подвески пальцем.
Моя шея ощущает прикосновение его руки как легкое тепло — он не полностью здесь, как и те трое, ведь я не слышу запаха его волос и кожи, и дыхание его не касается меня…
— Ты сама выбрала свое испытание, Огненная, — говорит он негромко, с легкой улыбкой — снова по‑ругиански. — Удачи тебе, танцующая на площадях.
— Спасибо тебе… — шепчу я в ответ, порываясь назвать его НАСТОЯЩЕЕ имя — но он прижимает свой палец к моим губам, проводит рукой по лицу… Секунд на пять все мои органы чувств просто перестают функционировать, а когда врубаются снова — в зале никого, кроме меня, и ощущение магического присутствия потихоньку выветривается, тает, гаснет…
«Иди и сделай это»… Вот так. К вопросу о вреде истерик… Придется идти. И наверное, чем скорее, тем лучше. Но все правильнее, чем реветь в чужую подушку от бессилия…
Ибо делать выбор (за себя, а порой и за других) и в полной мере нести за него ответственность — это и есть то единственное, что мы, Братство, зовем своей привилегией!

Часть вторая
СТУПЕНИ ДЕЛАНИЯ

Струной гитары зазвеню, лишь тронь —
Но Ты не тронешь, неприступно светел…
И словно стон, опять звенит в рассвете:
«Скачи быстрей, мой верный резвый конь…»
Огонь и Ветер. Ветер и Огонь…

…Это невероятно трудно — отрешиться от себя, забыть, кто ты и что ты, потому что только так можно пройти по этому проклятому Десятому отростку Силового Орнамента, и какой же он десятый, когда он тринадцатый, а еще его называют Забытым, и если бы Лайгалдэ не подсказала мне, что искать надо в запретном проходе между Овном и Тельцом, хрен бы я его нашла, но теперь я иду, и это невероятно трудно, потому что он будто выталкивает меня назад, это словно идти сквозь воду на приличной глубине, да еще сквозь воду, зверски насыщенную электричеством… стены коридора нездорового желто‑зеленого цвета, как гной на ране, только временами попадаются солнечно‑желтые участки, по ним идти легче, а пол весь в каких‑то комьях застывшего цемента, в вывороченных плитах, как бы ногу не сломать, и все время этот режущий уши звук, словно раздирают кусок шелка, все нервы издергал… не думать, не быть, только так можно пройти, чем больше ты думаешь о себе, тем больше сопротивление среды, забудь, кто ты, кем послана, куда и зачем идешь, самое главное — отрешиться от своей боли, это непозволительная роскошь для любого из Братства — душевная боль, ни один человек, на котором и в самом деле лежит ответственность за других, не имеет на нее права, потому что она искажает правильность принятия решений, а если совсем по‑простому — когда действуешь, плакать некогда, а если плачешь — значит не действуешь… еще шаг… от этого запаха пыли задохнуться можно, да и воздух, кажется, приобрел плотность того же цемента, пролезая в мои легкие с неимоверным усилием… отстраниться, словно это вовсе не ты идешь по забытому и проклятому проходу в забытое и проклятое место, куда даже по Закону Цели добраться весьма проблематично, вообще не вспоминать про этот Прежний Город, просто представить в уме какую‑нибудь отвлеченную картинку, хотя бы эту фреску в Храме в Заветном, где пять святых сестер склонились над лучезарной колыбелью новорожденной Радости. Аннфиа и Флоранда, Тэльпиза и Эньида — Жизнь, Камень, Вода, Ветер — и крайняя справа Тиммала, Огонь… я… вот что я — всего лишь рисунок на стене, я двухмерна, для меня нет никакого труда пробиться через этот заслон отрицания, я проницаю все, как чистая идея, я двигаюсь к цели… еще шаг… и еще шаг… и еще…
Какое синее и высокое надо мной небо!
Вдохнув полной грудью, я почти падаю в высокую и сочную степную траву, сил хватает только на то, чтобы подсунуть под голову сумку, а затем сознание оставляет меня…

…Прихожу в себя от того, что меня снимают с седла, через которое я была перекинута. А кто перекинул, долго ли вез — даже не почувствовала. Вот оно каково — запретными дорогами ходить.
— Из Бурого Леса, откуда же еще, — раздается надо мной мужской голос. — Только у них такие платья и носят.
— Ты клановый знак посмотри, — теперь женский голос, и женщина пожилая. — Татуировку на левой кисти. Какой у нее там зверь?
Кто‑то берет мою руку, при этом тыльную сторону ладони непонятно и сильно саднит.
— Да нет у нее никакого знака. Видишь, целый лоскут кожи сорван?
— Срезан, а не сорван. Это значит, изгнанница, у них в Лесу такое делают, если кто духа‑покровителя оскорбит страшно.
Вот мне уже и легенду придумали… Даже на таком расстоянии от Города силы Круга Света хранят меня.
— Степным Волкам лесные духи не указ, — снова мужской голос. — Вряд ли кто на нее польстится — худа больно, но все равно, пусть с нами остается. Отнесите ее в шатер к старухам…

Терцет I
УТЕШЕНИЕ ТЕЛА

«ТЫ ВЕДЬ ТАК И НЕ ПОНЯЛ, 
КАКОЙ В ЭТОМ СМЫСЛ…» 

Дверь кабака еще днем сорвал с петель кто‑то недовольный, поэтому, чтобы никто не мешал разгулу Степных Волков, вход перекрыли строевыми щитами. Но даже это не помогает — то и дело от дверей доносится жуткий грохот, производимый рвущимися внутрь. Частенько к нему добавляются лязг доспехов и шум упавшего тела, и почти всегда — отборная брань. Почти всегда — потому что иные, до того как рухнуть, успевают заметить двоих женщин в середине кабака и проглатывают многое из того, что хотелось бы высказать. Впрочем, перлы красноречия полупьяных вояк из Залов Ночи давно уже нимало не трогают этих двоих.
Даже к вечеру почти не спала дневная удушливая жара, и в кабаке невозможно продохнуть. Над столиками плотной пеленой висит дым, выползающий из трубок с разнообразным зельем, свечи коптят, и питейный зал погружен в красноватый полумрак, лишь на середине кое‑как разгоняемый светом масляной лампы.
За столом с лампой, в центре зала, сидит только один Волк — женщина лет тридцати, с черными глазами, сверкающими ярко и весело, с гитарой в руках. Обликом она неотличима от окружающих ее степняков — те же жесткие, словно из металла отлитые черты смуглого лица и черные крупные завитки волос. Разве что на черных одеждах с меховой оторочкой нет никаких знаков — ни воинских, ни родовых. Хейтиле, женщина‑воин и знаменитый на всю орду скальд, не по‑женски уважаемая этими «настоящими мужчинами», — ни один из них не осмелится притронуться к ней без ее согласия. А голос у нее сильный и звонкий, и совсем не такой низкий, как почему‑то хочется думать, глядя на ее облик, и голос этот, в сочетании с резкими аккордами гитары, без труда покрывает беспорядочный шум в зале.

Хэй, мечи точите на камне,
Пейте кровь из священной чаши…

Не слышно обычных застольных прений на тему «ты меня уважаешь?!», и почти никто не рассказывает взахлеб историй о воинских подвигах или о вчерашней ночи (те и другие весьма сомнительной достоверности). Внимание всех — для одной Хейтиле, и ее дикие песни, зовущие в бой, для степного воина отраднее кружки вина и горячат кровь лучше, чем любая из городских девчонок…

Гарью дышит бешеный ветер,
Раздувая огонь луны,
В мир несутся вестники смерти —
Волк и ворон, звери войны!

Но не ради одних только песен девчонки сегодня не в чести — взгляды воинов то и дело устремляются в пространство, освобожденное от столов, на котором пляшет под гитару Хейтиле девушка в зеленом, как трава, платье. Тело ее стройно и гибко, ладони звонко отбивают ритм песни, руки, оплетенные браслетами, то взлетают вверх подобно крыльям, то сплетаются, как две змеи. Горло танцовщицы перечеркнуто нитью зеленовато‑серых искр, и петля ожерелья в такт мелодии и движению перелетает с одного плеча на другое. Она сама — как яркая беспокойная искра, случайно залетевшая в привычный багряно‑черный полумрак, гостья из далекого Бурого Леса нагорий. Здесь, где безраздельно властвует Тень, не так уж редки яркие краски — но не зеленая…
Если б не платье да не танец, никто бы и внимания на нее не обратил — тощая, как кошка, ухватиться не за что, и волосы цветом как пыль придорожная, как сожженная солнцем степь… А лицо — что воину в лице женщины, если ничего другого нет! Но она танцует, и свет лампы играет на ее украшениях, горит в ее глазах, безумно‑печальных, золотит развевающиеся волосы — сегодня здесь царит она, и только она.
Незнакомка, пришелица, она тоже не из тех, кто греет постели Волков — не по зубам им этот кусочек. Лишь те, кого именуют Рыцарями Залов Ночи, имеют право увести ее из кабака после окончания танца. Но смотреть — смотреть может каждый, для того она сюда и приходит, мечущийся язык зеленого пламени…
Ну как, красивая картинка? Правильно говорит мадам Гру: «Сам себя не похвалишь — ходишь как оплеванный…» Даже если кто‑то и способен увидеть меня такими глазами — он не ходит в «Багровую луну». А мой пост именно здесь, это наиболее здраво по многим соображениям.
Закрыв глаза, я лечу на огонь, а Хейти только страхует меня. Хейтиле, Мастер на Пути Созидающих Башню, ставшая таковым по чистой случайности, — место ее скорее среди Ткущих Узор. Хейти Ночная Птица, дочь вождя, что когда‑то давно пришла в Башню Теней из степи, со Стальной Грани, и попросила научить ее говорить Слова — а научившись, вернулась к своему народу, предпочтя просторы степных кочевий свободным странствиям по мирозданию… «Но почему?» — допытывалась я у нее и услышала в ответ: «Разве ты не знаешь, что свеча нужнее там, где ночь, а не там, где день?» Тогда я не поняла этих слов, но теперь, кажется, начинаю понимать…
Одна из самых одаренных, самых умелых и опытных Мастеров, каких только взращивал Орден — и все же только страхует меня, облезлую кошку без Мастерского символа. И я лезу из кожи вон, пытаясь соответствовать оказанной мне чести.
Не думать. Полностью отдаться на волю музыки, она понесет, закружит и сама подскажет, что делать. Так проще пропускать сквозь себя происходящее вокруг — только глаза, только уши, а решение пусть принимает подсознанка. Я Элендис Аргиноль, и чем бы там ни была Хейтиле, сегодня и сейчас МОЙ день!

Я воительница ночи, одинокая волчица… аааа…
Белый зверь золотоглазый, ты моей добычей станешь…

Кружась, из‑под вскинутой руки замечаю упорный взгляд цвета стали, не отпускающий меня. Лорд Онхэо — я знаю имя, он уже уводил меня дважды. Черный атласный плащ распахнулся, открывая цепь с сияющим на черном фоне алмазным полумесяцем. Ненавижу…
После моего позорного удирания по крышам в разодранном платье (слава богам, в тот день я оделась не в зеленое!) другого урока мне не понадобилось. Будь ты хоть лорд, хоть рыцарь, хоть черт с рогами — теперь у меня для всех один порядок: две‑три строфы на ухо, и спи‑отдыхай… без меня. Что приснится, то и твое, а я… э‑э… честная женщина.

Опрокинется чашей небосвод,
Полночь наземь каплю вечности прольет,
И падет мне в ладони звезда
Вмиг, когда
я пойду по следу…

Импульс внезапности — так я это называю. Нечто равнозначное толчку в спину, нервному шепоту: «Вот оно!!!» Я привыкла к такому во время своих уличных выступлений — не собьюсь в танце, никто даже не поймет, что я сосредоточена на чем‑то постороннем… Просто цветовое пятно, вот только еще одного почти немыслимого здесь цвета — ярко‑голубого с отливом в бирюзу.
Щиты давно уже никто не поправляет, ему удалось войти без приветственного грохота… стоит в дверях неподвижно, и в глазах его разгорается огонек интереса — это он меня заметил. Мне не надо ничего объяснять, я давно уже идеально настроена на него, как приемник на определенную частоту. И все же… совсем другим представляла я его по сохранившимся текстам и единственной записи голоса, сделанной еще самой Ланнад на один из ее легендарных двухсот кристаллов.
Высокий, да — но неожиданно тонкий, худющий, как я сама — и в то же время очень сильный, хоть это и не бросается в глаза. А волосы у него — вот это да! — цвета темной меди, длинные пряди вьются по плечам, лезут на глаза, не схваченные ни обручем, ни повязкой. И кожа очень светлая, как у всех рыжеволосых, а глаза серые и тоже с отливом в бирюзу, как бутылочное стекло (тот, кому подобное сравнение покажется неизящным, видно, никогда не видал вживе таких глаз). Вряд ли можно разглядеть все эти подробности во время движения — но я‑то разглядываю внутренним зрением.
Он мог бы быть потрясающе красив по меркам любой Сути — но многовековая усталость пополам с тоской, или еще что‑то, чего я не умею назвать, отметила своей печатью это лицо, словно смазав его черты, легла тяжкой ношей на плечи, лишив королевской осанки… Сломлен, и давно сломлен, но («как и у Флетчера!» — болью толкается в виски) сила его все еще не умерла!
Взгляд его рассеянно блуждает по залу, но упорно возвращается ко мне, и я потихоньку выхожу из транса и собираю в комок всю свою энергию — все, преамбула кончилась, начинается серьезная работа.
Как хорошо, что уже конец очередной песни! Умница Хейти, она прекрасно понимает, что передо мною «объект», и немедленно мне подыгрывает:
— Прошу прощения, братья‑Волки, но на сегодня все. Я и так уже голос сорвала, — и, обводя зал задорным взглядом: — Так что налейте‑ка вашей сестре за труды кружечку бесплатно.
— Хэй, и мне, — подключаюсь я. — Я тоже заработала.
— Ну если она больше не будет петь, то тебе незачем здесь задерживаться, — неожиданно рассекает гул голосов звучный баритон Онхэо. — Допивай свою кружку, и пойдем!
До чего же не ко времени! Ну вот какого, спрашивается, хрена он влез туда, Где не предусмотрен? Я оборачиваюсь на голос с наигранно ленивым видом, чтобы ответить в духе «я еще не твоя собственность» — и тут…
Неужели на этом лице я только что видела рассеянность и безразличие? Мгновенно преобразившись, Он делает шаг в круг света и становится рядом со мною.
— Постой, — Его ладонь нерешительно касается моего плеча. — Станцуешь ли ты еще, если сыграю я?
Мгновенно я узнаю голос с темно‑зеленого кристалла, и все во мне так и переворачивается от этого последнего доказательства. Сама не понимаю, как мне удалось ответить небрежно:
— Ну что ж, давай сыграй… Только чтобы такое… степное все из себя. Я по‑другому не танцую.
— А я именно такое и хочу, — наверное, Ему кажется, что Он улыбнулся, но я вижу гримасу боли. — Можно гитару, воин степей?
Со злорадством наблюдаю, как Онхэо недовольно морщится, словно вместо хорошего вина отхлебнул перестоявшей кислятины, однако молчит. Хейти уступает не только гитару, но и стул, но Он отказывается и опускается на одно колено на границе круга света — а я уже стою в его центре, и вся замираю от того, что вот, сейчас…

Из‑за дальних гор, из‑за древних гор,
Да серебряной плетью река
рассекала степи скулу…

Боги, боги, если вы и в самом деле есть! Да за что же мне счастье такое — здесь, в этом не слишком чистом кабаке под Тенью, танцевать под Его песню! Не сдержанная, чуть отстраненная манера Созидающих Башню — нет, мое, до глубины души родное, неистово, не щадя ни себя, ни тех, кто слушает, на последнем задыхающемся крике — околдовывая, завораживая, подчиняя себе… И меня тоже подчинив себе — и узнав в Нем старшего брата со своего Пути, я подчиняюсь радостно и самозабвенно, тоже не жалея себя, выкладываясь до конца. Наверное, ТАК я не танцевала ни разу доселе. Да и кто бы в мироздании смог двигаться под это, не вкладывая душу в каждое движение?
Но для меня окончательное растворение все‑таки недостижимо — я обязана произвести на Него впечатление, а потому каждый изгиб моего тела и взмах руки, даже выражение лица, находятся под ослепительно жестким контролем — иначе и не скажешь. Я делаю почти недоступное простому человеку. Все‑таки мой титул в Братстве — Жрица Танцовщица, и сейчас я впервые в жизни и вправду достойна его.
Еще яростнее, еще неистовее… Он словно решил выплакать, выкричать все, что наболело у меня в душе за эти полгода, но не умело вырваться наружу в столь пронзительных и совершенных строках:

Я хочу просто страшно, неслышно сказать:
Ты не дал — я не принял — дороги иной!

Золотой двойной гребень в моих волосах разжался и повис на одной из прядей. Не останавливаясь ни на секунду, даже не снижая темпа, я срываю его совсем и отбрасываю прочь неукротимым жестом — это должно произвести впечатление.

И в этом мире мне нечего больше терять,
Кроме мертвого чувства предельной вины…

Если уже после всего, под Тенью, Он способен такое слагать… Крик души сильного человека, внезапно осознавшего, что есть на свете сила превыше него. Всплыли в памяти слова мальчишки‑Ученика, слушавшего Его запись вместе со мною: «Его голос — как обнаженный клинок…»
Ох, кажется, дело к концу… Голос Его постепенно замирает в бессильных повторах «… черной луны… черной луны…» — и вторя им, я кружусь все медленнее, оседаю все ниже, и одновременно с последним дрожанием струны падаю к Его ногам, постаравшись, чтоб мои рассыпавшиеся волосы накрыли их.
Что, съели?! Кажется, даже Хейти потрясена. Черт меня подери, если хоть когда‑нибудь раньше я так выворачивалась наизнанку, — а ведь это, судя по всему, только начало!
…Наверное, я все же потеряла сознание на несколько секунд. Так неожиданно — я уже стою на ногах среди восторженного рева, Хейти сует мне долгожданную емкость со слабым вином, а Он стоит, глядя на меня с чуть грустным восхищением, и негромко говорит:
— Спасибо тебе… Жаль, имени твоего не знаю…
— Меня зовут… Хиноль, — называю я Ему кусочек своего имени после секундной паузы.
— Странная ты, Хиноль… Не знаю, откуда ты пришла, но ты совсем не похожа на здешних людей. Ты…
— Так ты идешь со мной или нет? — продравшись сквозь толпу, Онхэо бесцеремонно тянет меня за ожерелье. — Долго мне еще ждать?
Вот теперь, когда Он смотрит на меня во все глаза, хамские претензии этого деятеля значительно более кстати — хотя и не перестали от этого быть хамскими. Самое время изобразить оскорбленную гордость. Я поворачиваюсь к Онхэо неторопливо и изящно, сознательно играя на публичный скандал.
— Что ты ко мне привязался: «пойдем» да «пойдем»? Ты что, купил меня? Я вольная женщина из вольных лесов, а не твоя собственность!
— Разве я плохо одариваю тебя? — он касается лежащего на столе золотого гребня, который я еще не успела возвратить в прическу. — Это ты получила за прошлую ночь — за эту будет больше.
— А пошел ты со своими подарками! — огрызаюсь я. Да, зрелище выходит достойным пера классика. Жаль, здесь нет никого способного оценить мизансцену по достоинству — разве что Хейти.
Онхэо нависает надо мной, как воплощение мрака — черная одежда, черные длинные волосы и холодно‑надменное лицо. И напротив Он, Его одежда тоже черная, но по сравнению с великолепным атласом и бархатом Онхэо этот черный кажется застиранным темно‑серым. Только на рукавах рубашки — широкие двойные полосы того ярко‑голубого, что привлек мое внимание в первый же момент. Длинный плащ снизу истрепался до бахромы и хранит память не об одной встречной луже. Да и осанка по‑прежнему отнюдь не королевская. Ну что, Волки, можете делать ставки: с кем из этих двоих я уйду из «Багровой луны»? Догадайтесь с трех раз!
— Я с тобой уже пару раз ходила, и хватит с тебя! — продолжаю я спектакль. — Я не за подарки хожу, а с тем, с кем хочу. А с тобой больше не хочу, — и как самый весомый аргумент, едва сдерживая смех: — Вчера ты меня в постели не осчастливил, и сегодня, боюсь, с тобой этого не случится.
— Кто же привлекает тебя больше, чем Рыцарь Залов Ночи, а, стерва? — кажется, Онхэо вполне созрел для того, чтобы ударить меня.
— Да хотя бы он! — и я нахально кладу руку на Его голову. После сцены, разыгранной как по нотам, ни у кого и мысли не возникнет, что у меня сейчас какие‑то иные побуждения, кроме как поиздеваться над обнаглевшим лордом по полной программе. — Точно‑точно, именно он! Пел он потрясающе, думаю, и в остальном меня не разочарует! — с гнусной ухмылкой я подмигиваю Хейти.
— Ну ты и влип, Лугхад! — довольно орет кто‑то из степняков. Значит, вот под каким именем знают Его тут… — Нет бы кому из нас такое счастье за бесплатно привалило, так нет же — ему!
Ох как все хорошо сложилось! Теперь Он уже не станет отказываться от моего общества из‑за самой примитивной мужской гордости. Общественное мнение уже натянуло ниточку между Ним и мною, и ничто теперь не помешает мне заняться тем, ради чего я так трудно шла сюда — восстановлением Его души… Надеюсь, что когда‑нибудь потом Он простит мне эту сцену.
Пользуясь длящимся замешательством, я достаю из‑под стола свою многострадальную сумку, вешаю ее на плечо Лугхаду и, схватив его за руку, уволакиваю прочь из кабака, предоставляя Степным Волкам всю ночь обсасывать этот эпизод.

— Зачем ты со мной пошла? — Он произнес это так неожиданно, что я останавливаюсь как вкопанная. Пару секунд соображаю, стоит ли продолжать спектакль…
— Тебе честно ответить или как?
— Ну… если можно…
— Так вот, честный ответ: мне до смерти надоело каждый раз зарабатывать право на ночь под крышей древнейшим трудом, — еще не договорив, уже понимаю, что попала в десятку. — А ты показался мне человеком, которому я интересна как я, а не как грелка в постель. Или это не так?
Он молча глядит мне в глаза. Что ж, моя погибель, сейчас я — это действительно всего лишь я. Ты видишь перед собой Линду‑Элеонор Угнелу, чей облик не приукрашен теми ветрами, что овевают лица идущим сквозь Сути. Если это и красота, то тяжелая, ругианская… Крупные черты северной женщины плюс мои скулы, которые и от сил мироздания не спрячешь. В общем, далеко не «Мисс Зодиакальный Круг». А ты, кажется, Камень и Вода, а потому разборчив и далеко не с каждой встречной… А еще… надеюсь, что в данный момент ты не подслушиваешь моих мыслей… еще я ничуть не похожа на Райнэю.
— Сумасшедшая… — говорит он почти с восхищением, — А ты уверена, что у меня есть крыша, под которой можно провести ночь?
— Не очень, — отвечаю я в тон ему. — Но трепетно надеюсь.
— Тогда пошли. А то ты уже вся дрожишь.
А ведь действительно — пока я танцевала в «Багровой луне», солнце успело скатиться за крыши, хотя длинных июньских дней даже под Тенью никто не отменял. От неприветливых каменных домов веет холодом, и меня, в моем платье без рукавов, да еще разгоряченную после бешеной пляски, бьет крупной дрожью. Он теребит застежку у горла, видимо, в нерешительности: если он отдаст мне свой плащ, как это будет мною воспринято? Чтобы положить конец Его сомнениям, достаю из сумки обтрепанную куртку из тонких кожаных лоскутков, подарок Хейти, и надеваю, нимало не заботясь о том, насколько она сочетается с платьем.
Некоторое время идем молча. При любых других обстоятельствах я ощущала бы страшную неловкость от этой молчаливой прогулки, но сейчас лишь благодарю небеса за то, что они позволили мне уйти с Ним в первую же встречу. Вместе с нами по городу идет сумрак ночи. Ни одно окно не освещает нашего пути — в Волчьем районе не принято делать дома с окнами на улицу. С Охон, центральной улицы этого района, мы свернули почти сразу, и в узких пустынных переулках шаги наши слышны особенно четко.
— Лугхад! А у тебя дома гитара найдется?
— А почему ты об этом спрашиваешь?
— Просто хочется еще раз услышать, как ты поешь…
Пропетляв по переулкам почти час — постепенно глухие, но основательные стены Волчьих домов сменились обычными, но невероятно облезлыми — наконец сворачиваем во двор. Сказать, что он похож на колодец, пожалуй, будет слишком банально, тем более что дома не так уж высоки и днем, должно быть, здесь хватает солнца. Дома только с трех сторон, с четвертой — ряд невероятных сараев, которые, как мне кажется, не рухнули до сих пор лишь назло мирозданию. Из углов тянет не столько сыростью, сколько необъяснимой жутью. Дом — цель нашего пути — полуразрушен, верхний этаж носит следы давнего пожара, ступеньки крошатся под ногами.
— Бр‑р! Как только ты здесь живешь! — Он явно рассчитывает услышать нечто подобное, и я не обманываю его ожиданий, хотя данный «замок ужаса» отнюдь не самый кошмарный гадюшник из тех, где мне доводилось бывать.
— Я бродяга, а не Лорд Залов, — дверь Он находит ощупью, она не заперта, что тоже не слишком удивляет меня. — А ты на что рассчитывала?
— Не знаю. Наверное, на что‑то, достойное твоих потрясающих песен, — теперь я уже беспрепятственно пускаю в ход часть козырей. — И вообще мне кажется, что Единая создала твой голос для чего‑то большего, чем пение по кабакам.
В темноте невозможно понять, куда мы попали, но Он, снова ощупью, отыскивает и зажигает свечу. Моему взору предстает кармэльская версия берлоги Россиньоля с некоторым привкусом готического романа. Вполне стандартный уровень экзотики и романтики, ибо менестрель и бардак так же неотделимы, как… астурские баски и общественные беспорядки.
— Устраивайся, — Он показывает на постель у дальней стены, кажется, даже довольно чистую, и лязгает дверным засовом. — Но прежде объясни, кто ты такая на самом деле и почему поминаешь Единую — здесь, под Тенью.
Не пряча взгляда, я твердо отвечаю:
— Я с Зодиакального Круга. Мое Истинное Имя — Элендис Аргиноль.
Его лицо дрогнуло. Он резко хватает меня за плечи:
— Ты назвала Имя и Суть. Но меня интересует и Цель, — эти три слова он произносит, словно обжигая язык их полузабытым вкусом.
Прости, менестрель, но для тебя еще не пришел час узнать всю правду… По‑прежнему стараясь попадать Ему в тон, я отвечаю так же резко, с горделивой ноткой:
— Искушение, скажем так. Я ведьма валлийской школы, — придется Ему ограничиться этим объяснением, хотя с моей точки зрения, оно не объясняет вообще ничего. Однако про Орден Слова и в особенности про Стоящих на Грани Тьмы упоминать пока преждевременно.
— Вот, значит, в чем дело… А я себе голову ломал — с чего это Волки целую неделю только и твердят о такой… скажем вежливо, изящной особе? Как‑то оно не в их традициях!
— Теперь ты знаешь, — я сажусь на неубранную постель, подобрав ноги под подол и попутно отмечая, что он сильно лохматится — опять подшитый край где‑то ободрала, ну сколько ж можно… — А тебе я совсем не кажусь привлекательной?
— Кажешься. Но, как ты сама поняла, это еще не основание, чтобы тут же рвать с тебя одежду.
Он опускается рядом со мной. Его глаза сейчас совсем рядом, пламя свечи отражается в них сполохами. Если бы не знала доподлинно, что он из Нездешних — ни за что бы не поверила.
— А знаешь ли ты, ведьма неизвестной мне школы, что я уже много лет не играл и не пел ТАК? И стоило лишь увидеть тебя — откуда что взялось!
— А что ты пел тогда? — пожалуй, мне не требуется никаких усилий, чтобы наполнить взгляд и голос почти мистическим преклонением. Никогда не стоит играть там, где можешь позволить себе искренность. — Я почувствовала Силу в твоей песне и отдалась ей — но это было безумно страшно и вместе с тем прекрасно…
— Ты права. Я назвал ее Смертной Печатью Огня. Песня о той, которая… которую…
— Короче, о леди Райнэе, — замыкаю я безжалостно. Недостойное чувство, но в этот миг я просто наслаждаюсь сознанием своей власти над Ним.
— Откуда тебе… — я не даю Ему закончить:
— Неужели так трудно признать Луга Безумца? Отныне, мой господин, не устану благодарить я Единую за то, что наши дороги пересеклись! — Его, конечно, на это с потрохами не купишь, но по опыту знаю, как безотказно действует такая гремучая смесь из преклонения и наглости.
— Не называй меня так, ведьма! — бездна разнообразных чувств, которую Он вкладывает в эти слова, просто не поддается описанию! Словно мгновенная вспышка опалила мне ресницы — и тут же угасла… — Я знаю, этим именем зовут меня там, снаружи, но ты меня так не зови!
— Aen ye‑o jthalet. Буду звать тебя просто Лугхад, раз тебе это нравится. Но ты давай тоже реши, как будешь ко мне обращаться — не все же звать меня ведьмой. На выбор — Эленд, Хиноль, Линда…
Он снова смотрит на меня долго и пристально. Даже свечу поднес поближе, чтобы разглядеть. Ох, или я умру прямо сейчас, не сходя с места, или стану святой! В голову лезут эпитеты из Песни Песней и некий роман, когда‑то залпом прочитанный на одной из лекций в Академии культур, вместо того чтобы честно ее конспектировать…
— Может быть, ты сочтешь это странным, а может, и нет… Я буду звать тебя Лиганор.
Вот слепой‑слепой, а шпроты чует, как говорит моя бабка Иванна! Lig‑Anor — это же «Зеленое Пламя» на разговорной версии Языка Служения, самая суть моя! А Аргиноль — всего лишь анаграмма…
Как внимателен Его взгляд… Реакцию проверяет. А почему, собственно, у молодой темпераментной ведьмы не должен дрожать ни один мускул, когда ей только что придумали имя?
— Идет, — отвечаю я после паузы. — А теперь тащи гитару.
Не говоря ни слова, Он подхватывает свечу и исчезает в проеме, ведущем в соседнюю комнату. Я остаюсь в полной темноте. Тишина… Долго Он там собирается копаться? Ладно, раз так, воспользуюсь случаем и переоденусь, а то этому зеленому шелку сто лет в обед, наступлю невзначай на подол — и тогда уже ни иголка, ни магия не спасут мое самое любимое платье…
Через минуту я уже в черных широких брюках и блузке без рукавов — тоже черной, но сплошь затканной серебром. И словно дождавшись этого мига, из соседней комнаты доносятся аккорды гитары. Трать‑тарарать! Бросив и сумку, и снятое платье, я кидаюсь туда — и застываю на пороге.
Представьте себе помещение, которое слишком велико для слова «комната», но еще недостаточно для того, чтобы назвать его залом. Серые каменные стены уходят куда‑то ввысь, и верх их в копоти — тот самый пожар, на который я обратила внимание еще снаружи. Потому‑то потолка практически нет, над головой — полуразрушенные перекрытия верхних этажей и осколки неба. С одного из них идеально полная луна бросает на пол драные клочья света. А Он сидит у самой стены в полосе тени, замере» неподвижно, лишь пальцы летают по струнам. Свеча у Его ног зажигает десятки бликов на темном лакированном корпусе гитары. Странно, только сейчас я заметила — тонкое серебряное кольцо на Его правой руке…
С моим появлением мелодия на секунду замирает, а потом словно взлетает ввысь, наливаясь силой и страстью — нечто напоминающее фламенко, но темнее и первобытнее. И снова я, плененная Его игрой, забываю про все на свете — подхожу к Нему, опускаюсь на пол и начинаю вторить поистине безумной мелодии переливами голоса. В темноте вокруг меня словно колышется занавес Силы — не знаю, светлой или все же темной, но необыкновенно мощной, — и мне это нравится почти до экстаза.
Внезапно напор слегка отодвигается, звуки становятся тише и прозрачнее…
— Луна взошла над Каэр Мэйлом, — слышу я Его голос, отрешенный, словно бесплотный, и абсолютно не человеческий. Голос Нездешнего. — Ты лучшая танцовщица из всех, кого я видал… Танцуй же, Лиганор, — эта музыка для тебя.
Фламенко — не самое великое мое достижение, я предпочитаю восточные стили, где руки, корпус и не так много ног… Но Он просит, и я шагаю на середину зала. Луна вспыхивает на моей одежде… Храни меня, Единая!

Вверх —
на взметнувшейся к звездам волне,
что пролиться вовне не смогла, —
распадайся на взвесь и осадок!

Нет, не могла я сама придумать эти слова, эту перевитую серебром струн тонкость изощренного заклятия — это Его голос поет в глубине моего сознания: «Беспредельная сладость свободы отринуть свободу!..»  Снова, по нарастающей, обращаясь в язык призрачного пламени на Его ладони, пока Он вдруг не ударяет что есть силы по струнам и не вскрикивает гортанно на Высокой Речи:
— А‑кхэй, со ирру! Эл‑каста — айе!
И — одновременно с этим луна над моей головой меркнет, словно облившись кровью!
— Аййе‑э!
Не выдержав ужаса сверхъестественного напряжения, я падаю на колени перед Ним, волосы закрывают мне лицо. В последний миг за край распадающегося сознания цепляется мысль: «Затмение… это всего лишь лунное затмение…» Несколько секунд в зале пульсирует нечто такое, для описания чего у людей никогда не достанет слов — и медленно, медленно диск луны снова очищается, разгорающийся свет окрашивает серебром мои стиснутые руки… И нет уже безумства странной мелодии, только тихий перебор струн, и под него Он произносит несколько фраз на незнакомом мне языке — быстро, печально и как‑то ласково. Когти, стиснувшие мою душу, разжались, хотя дрожь в коленях осталась. Нет, все‑таки не зря Его прозвали Безумцем…
— Слушай, что тут такое произошло сейчас? — голос мой дрожит, ничего не могу с собой поделать, но, пожалуй, в такой ситуации это хоть кому не зазорно. — Что ты со мной…
Он откладывает гитару, берет мои руки в свои.
— Идем. Тебе сейчас лучше лечь. Ты оказалась крепче, чем я мог предполагать, — я хорошо представлял, с какими силами играю, но клянусь чем угодно, что затмения я не предвидел!
— Всего лишь не предвидел? Я уже почти поверила, что ты сам вызвал его своей песней!
Я встаю, пошатываясь, бреду в первую комнату и почти падаю на Его постель. Он стоит рядом и даже не думает прикрыть меня одеялом, как сделал бы Флетчер, — приходится и это сделать самой. Кстати, то, что постель относительно чистая, было моим великим заблуждением. Теоретически эти простыни, конечно, отстирываются, но я‑то в данном случае практик, а не теоретик…
— Прощения не прошу, — снова этот нечеловечески бесплотный голос. — Я ощутил, ЧТО есть ты, и был просто обязан даровать тебе еще одну Смертную Печать — самую, может быть, страшную из всех, Печать Жизни, — Он произнес «Dala'h», слово Высокой Речи, означающее «Зеленая стихия».
— Зачем?
— Потому что здесь Каэр Мэйл! — сказал Он как отрезал. — Да, ты могла умереть, если бы не выдержала — зато теперь я уверен, что с тобой не случится ничего хуже смерти.
— Заставил меня участвовать в каком‑то обряде Тени… — говорю я нараспев, с изумляющим саму меня спокойствием. — По‑моему, даже против моей воли… — как назло в мозгу крутятся слова Его заклятия, веющие призрачном ужасом: «И не лги, что ты волен и свят — ты пленен и не волен…» 
— Ты потом поймешь, что я сделал… — гитара снова в Его руках. — Но ты заслужила награду за то, чему я тебя подверг. Слушай же…
Снова тихий перебор струн наполняет комнату, и снова Он не запел, а заговорил все на том же неведомом мне языке. Да, сильно же Его поломало, если не Он транслирует, а мне приходится считывать! Как всегда в таких случаях, я полностью понимаю все оттенки смысла, но не могу сказать, чем они создаются — красота текста проходит мимо меня…
«Зачем толпа собралась на рыночной площади? Видно, снова пляшет Эмерит, красавица из красавиц. Слышите звуки бубна? Под жарким полуденным солнцем, в пыли, раскаленной июлем, танцует смуглая Эмерит, Солнце Ночи. 
Хэй‑о, Эмер, Эмерит! Плечи твои заласканы солнцем, зацелованы солнцем руки — ветви плакучей ивы, и ноги твои, не знающие сандалий. Черна твоя одежда, но чернее волосы твои — атласный лепесток ночи. Подобна гибкому стеблю, подобна змее и кошке, подобна цветку тюльпана — таков твой танец, Эмерит! Глаза твои — два солнца, такие же золотые. 
Ай, Эмерит, для всех ты — и ни для кого! Кто обнимал золотые плечи, не скрытые ночью шелка, кто ласкал обнаженные руки, кто целовал твои губы? Ветер, один только ветер, что налетает из дальних степей, неся с собой запах мяты и чабреца. Никто тебе не под стать, и никого ты не любишь, красавица из красавиц… 
Пришел в наш город ветер‑бродяга, увидел пляску Эмерит, коснулся ее одежды — и полюбил ее страстно. 
Хэй, молодой чужестранец в зеленой одежде — ты как юный колос на майском ветру, такой же тонкий и гибкий. Светлые твои волосы тронуты солнцем рассвета. Гляди же во все глаза на ту, которой нет равных! Огонь искрометных глаз, ливень ночных волос, вихрь черного шелка — таков твой танец, Эмерит! Но что это? Впервые опустились черные ресницы, румянец окрасил щеки — неужели и ты влюбилась, Солнце Ночи? 
Хэй‑о, Эмер, Эмерит! Ночью, зеленой и душной, крадучись, спускаешься ты к ручью, что обсажен кипарисами. Плакучие ивы свесили пряди волос нерасчесанных — под ними ждет тебя любимый. Не подглядывал я, но видел сплетение рук и объятий. Не подслушивал я, но слышал жаркий шепот: «Люблю…» — или то ветер шелестел в ветвях кипарисов? 
Ай, ветер‑бродяга — зачем ты стал человеком? Чтоб коснуться тела под черным шелком, чтоб снять поцелуем пыль с ножки, не знавшей сандалий… У неба есть звезды, тысячи глаз, а у деревьев есть уши. К чему же искать того, кто вас выдал? 
Есть у Эмерит два брата — один рыбак, другой наемник. И незавидна участь того, кто посягнет на честь их сестры! 
Перед самым рассветом, когда утихает ветер, выследили братья Эмерит с ее возлюбленным. Но не обнажил клинка молодой чужестранец со светлыми волосами — был он безоружен, когда достал его нож брата‑наемника. Кровь запятнала одежду, алая на зеленом, и умер без стона бродяга… Горе вам, братья Эмерит, — зачем вы убили ветер?! 
И опустился на город зной — ни облачка, ни дуновения. Жара придавила город каменною плитой. Солнце, всюду одно лишь солнце, и листья деревьев стали как жесть — солнце сожгло их зелень, больше не дают они тени. Висят паруса рыбацких лодок — как выйти в море без ветра? И опустела рыночная площадь. Где ты, красавица из красавиц, Эмерит, Солнце Ночи? 
Стоит над ручьем серый камень. Им стала танцовщица в горе, увидев, как умер безмолвно тот, кого она полюбила… 
Застыл на века в оцепенении проклятый город…» 
Он умолк. Воспоминание о последнем аккорде еще живо в гитаре, я ощущаю ее замирающий трепет в зачарованной тишине. Между прочим, пока Он говорил, я вполне успела прийти в себя…
— Это легенда моего народа, — наконец поясняет Он негромко и грустно. — Я очень люблю это сказание.
— Твоего народа? — удивленно переспрашиваю я. — Прости, ради всего святого, — я считывала, как все ведьмы, язык не поняла…
— Роардинэ, — мне показалось, или глаза Его в самом деле вспыхнули в темноте? — Слыхала про такой мир? Земля‑саламандра под медным солнцем…
—…что медью лучей окрашивает волосы возлюбленным детям своим, — машинально заканчиваю я цитату, не спуская глаз с Его темно‑огненной гривы.
Да, теперь понятно… Только в одном мире видала я этот причудливый сплав Астура с кельтикой, даже странно, что сама сразу не догадалась… Боги мои, я все сильнее убеждаюсь, что Безумцем Его прозвали вполне заслуженно!
— Ладно, — Он встает и направляется к двери в Лунный зал, как я уже называю мысленно это помещение. — Постарайся уснуть… Лиганор.
— А ты?
Не удостоив меня ответом, Он уходит. Я долго лежу в темноте без сна и слышу, как за стенкой снова тихо заговорили струны. Явно импровизация — Он предоставил пальцам полную свободу, и они сами ткут из темноты, тишины и лунного света нечто грустное, нежное и ни на что не похожее… Чего бы я только не отдала, чтобы это было — обо мне!
«Ночь… Адаманты на черном крыле…» 
Хэй‑о, Эленд, Элендис…

«ОНА МЕЧТАЛА О СЛИЯНИИ ЭНЕРГИЙ ИНЬ И ЯНЬ…» (семь суток спустя) 

Теперь я знаю, почему из ругиландца никогда не выйдет настоящего мотальца. И дело тут не в привычке к строгим нормам поведения — нет, просто эта поганая страна воспитывает в тебе чистоплотность, которая весьма усложняет бытие и при этом не корректируется даже вмешательством Круга Света. И я в этом плане не исключение — при необходимости могу надеть кожаные штаны на голое тело, без всякого белья, но скорее умру, чем, вымывшись, снова влезу в грязную рубашку. А чего еще можно ждать от женщины, которая с детства усвоила, что лучший шампунь для ее волос — «Багульник» из серии «Разнотравье», и что лицо по утрам надо протирать «Деей» с зеленой полоской, ни в коем случае не с желтой, потому что желтая — для комбинированной кожи… Тьфу!
Конечно, после шести лет странствий по мирозданию приучаешься справляться даже с такими проблемами. Сейчас я при желании могу почистить зубы и в средневековом городе, и в хальской степи. А если возможности постирать рубашку нет, хоть застрелись, просто украду себе «истую — не с прилавка, так через мелкий разрыв мироздания.
Но Кармэль, похоже, откроет новую страницу в моем умении выживать в самых варварских условиях. Хотя бы потому, что здесь мироздание так просто не раздвинешь. А кроме того, трущобы — они и есть трущобы, где угодно, но здесь — в особенности, ибо топлива тут мало, а воды еще меньше. Антисанитария полнейшая, и обиталище Лугхада — ее апофеоз и апогей.
Дня три я спала с Ним в одной постели, понемногу приходя в отчаяние от такого смирения плоти — и опять же вовсе не потому, почему вы подумали, хотя и потому тоже… Просто хотелось лечь и помереть от одной мысли о том, что, кроме меня, некому стирать это безобразие. С каждым часом делалось все очевиднее, что в данном случае выгребать грязь из мироздания мне придется в самом что ни на есть прямом смысле этого слова…
На четвертый день я нашла на квартальной свалке большой дырявый чан, кое‑как подлатала его магически, затем, вздохнув, подсчитала наличные деньги и отправилась по городу в поисках мыльного корня. На шестой подралась с соседкой, девицей по имени Асса, из‑за трех подгнивших досок, предназначенных в очаг. А уж как таскала воду для стирки, и не спрашивайте. Что ни придумаете, все будет правда.
Сегодня — седьмой день, и я, как библейский Яхве, гляжу на дело рук своих и с некоторым изумлением понимаю, что, трать‑тарарать, а ведь хорошо весьма! Никогда бы не поверила, что смогу откипятить ЭТО до такой чистоты, но вот поди ж ты… Одеяло, старенькая простыня и наволочки из грубого холста весело развеваются на горячем ветру. Плесневелая шерсть из оных наволочек уже давно валяется на свалке, а свежая — вот, рядом, в большом дерюжном куле. А я, дабы не пропадал столь дорого доставшийся мыльный раствор, мою все, что поддается мытью — посуду, стены, пол…
Солнце уже начинает по‑вечернему золотиться, когда во дворе мелькает знакомый сполох темно‑рыжих волос, особенно яркий в косых вечерних лучах. Нетвердые шаги по сбитым ступенькам, скрип двери… И снова заныли плечи, вспомнив тяжесть куля с шерстью, который я в одиночку тащила от самого Железного моста, в то время как Он, изверг такой… Ну держись!
— Явился? — роняю я голосом профессиональной стервы‑жены. Он замирает, осекшись на полушаге. Пауза в лучших традициях Академического театра… — Я тебе покажу! Ты у меня заречешься лажу гнать перед зрителями!
Лугхаду ничего не стоит увернуться от брошенной мокрой тряпки, которой я только что терла пол. Я ведь ни с какого боку не снайпер… и минус на минус неожиданно для нас обоих дает плюс — тряпка врезается Ему в затылок, приводя в полный беспорядок и без того растрепанную медную гриву.
— Слушай, а кто дал тебе право говорить со мной в таком тоне? — тряпка моментально проделывает обратный путь — и снова не минует цели. Вот зараза, прямо в лицо… — Да кто ты вообще такая?
— Кто? Хотя бы женщина, которую ты уже семь дней как не можешь выставить из дому! Идиотка, которая глюки от тебя гоняет! А кроме того, готовит тебе жрать, убирается в этом гадюшнике и латает твое барахло, именуемое одеждой! — Он приближается ко мне, но я обхожу Его одним прыжком и снова достаю мокрой тряпкой по шее.
— Но все равно, как ты смеешь?! — Он снова уворачивается и — видали когда‑нибудь, как быстро взлетает на дерево преследуемая кошка? Вот так, по‑кошачьи, Он в какие‑то две секунды оказывается на самом верху полуразрушенной лестницы на третий этаж. Знает, что туда я не полезу, а если и полезу, то все равно не догоню…
— А вот и смею! — я хватаю метлу и, кое‑как вскарабкавшись на перекрытия второго этажа, пытаюсь достать Его своим оружием. — Я у самой стойки была, в дальнем углу! Если ты меня не видел, это еще не значит, что и я ничего не видела! Опять полчаса гитару настраивал и рассуждал про «эти дрова, которые у меня в руках», опять сбился на середине песни и все начал заново… Да за что же мне наказание такое — думала встретить здесь легенду, а встретила, прости Господи…
— Да плевать я хотел на то, что ты думала! В конце концов, сегодня у меня просто день такой дурацкий — с утра все из рук валится…
— У тебя каждый день такой. Лорды кинут тебе что‑нибудь, а ты на это тут же пиво покупаешь в ближайшем третьесортном заведении. И ладно бы пиво, а то ведь такую козью мочу — побольше да подешевле…
— Трать‑тарарать, имею я право промочить горло во время пения или как? — я не без удовольствия отмечаю, что Он уже успел перенять мой универсальный заменитель богохульств и непечатностей.
— Вот именно, промочить горло, а не надираться до потери самоконтроля! Оттого и песни начинаешь по пять раз и никак не можешь начать!
Во время этой перебранки Он непрерывно ускользает из зоны досягаемости метлы, вынуждая меня забираться все выше и выше… Так мы на крышу скоро выберемся, если только я раньше не упаду и шеиньку себе не сверну.
Со двора доносятся голоса соседей: «Что там опять такое творится?» — «Да Лигнор эта приблудная своего двинутого Лугхада тряпкой учит». — «И правильно делает, матушка Маллен. Будь ты хоть шваль распоследняя, а я бы тоже не стерпела, если б мой сожитель каждый вечер домой вваливался пьяный да без руны в кармане…»
— Слышишь, чего про тебя говорят матушка Маллен с Ассой? — бросаю я Ему. — И не стыдно тебе такое про себя слушать?
Мы оба уже стоим на подоконнике выбитого окна.
— Да, стыдно, — выговаривает Он, опустив глаза. — Но, наверное, я уже не могу… по‑иному… Я забыл, как играл когда‑то…
— И снова ты говоришь неправду, — я безжалостна. — Как по ночам и для меня, так ты ТАК играешь, что камни плачут и лунные затмения происходят. А как для людей…
— Замолчи, не надо больше! — судорога пробегает по Его лицу, и Он делает шаг к краю подоконника…
— Разобьешься!!! — визжу я, уронив метлу и не помня себя от ужаса. А Он спокойно шагает в пустоту… и пока я тщетно пытаюсь протолкнуть в грудь хоть немного воздуха, аккуратно приземляется на ноги.
— Не дождешься! — отвечает Он в рифму и машет мне снизу рукой.
Когда я спускаюсь вниз, Он стоит у распахнутого окна кухни и грызет какую‑то травинку. Низкое вечернее солнце как раз за Его головой, лучи его смешались с медью взлохмаченных волос, окружая голову огненным нимбом. Ох, боги мои…
— Ну что же не бьешь? — тихо говорит Он, пряча глаза.
— Да рука на тебя такого не поднимается, — вздыхаю я.
— Знаешь, — еще тише, почти шепчет, — не надо так, пожалуйста… Те же лорды смеются — мне как сквозь воду, а от тебя больно услышать даже просто как вчера: «ты не потряс меня»… не знаю, почему.
— А ты думаешь, стала бы я простую бездарность тряпкой по всему дому гонять? — отвечаю я тоже шепотом. — Отвернулась бы и забыла. А твои песни мне душу переворачивают, потому и не могу слушать, как ты — Ты! — лажаешь…
Смотрит в сторону… А я стою и жду непонятно чего, словно вот сейчас Он рассмеется и обнимет меня, и сразу вся эта беготня с метлой по разрушенным перекрытиям обратится просто в игру, затеянную двумя друзьями от избытка энергии.
Так поступил бы Флетчер. Но Он не Флетчер, и наивно ждать от Него таких же реакций — ни разу не видела я даже тени улыбки на этом неправдоподобно красивом лице.
Вместо этого Он наклоняется и целует мою руку — у запястья, с внутренней стороны. Так, а этого Он откуда набрался?
— Зря ты это, — резко говорю я. — Таким жестом и оскорбить можно. У меня руки всегда были чистые.
— Что? — не понимает Он.
— Так целуют шрамы, — объясняю я нехотя.
— Какие шрамы?
— От бритвы. А иногда, — теперь моя очередь прятать глаза, — от гвоздей.
— Не понимаю…
— И очень хорошо, что не понимаешь, — кстати, я ничуть не удивилась бы, если бы за Ним числился и этот непростительный грех. Но Он не носит браслетов, и нетрудно увидеть, что запястья Его так же чисты, как и мои, без единого следа порезов.
— Эко лихое мудерсло… — вырывается у меня почти непроизвольно.
— А это что за ругательство? — тут же откликается Он.
— Это не ругательство, — невольно улыбаюсь я. — Это когда‑то давно, еще детенышами, мы играли в магию. Было такое правило: в придуманном заклятье все согласные заменяются любыми другими, гласные не трогаются. И один мальчишка сделал заклятье: «Да станет это живое существо ледяным мороком». Через три дня заклятье знали наизусть абсолютно все…
И тут я впервые за все время вижу Его губы, чуть дрогнувшие в доверчивом подобии улыбки!
— Кажется, я понял, — и свет из бирюзовых глаз. Вот честное слово, именно из‑за таких улыбок — только чуть поярче — и убегают из дому разные Нелли и Маэстины…
— Брат мой… — срывается с моих губ еле слышно.
— Лиганор! — я вскидываю голову. — Слушай… Если ты обещаешь мне одну вещь, клянусь тебе чем угодно, что сегодняшняя история в «Вечном зове» никогда не повторится.
— Обещаю, только скажи, что именно…
— Танцуй под мою гитару перед людьми — и я буду петь, как пою только по ночам.
— Ты в самом деле этого хочешь? — замираю я.
Наши, взгляды встречаются — и одними губами, как молитву, Он произносит:
— Все в твоей власти…
С торжествующей улыбкой я погружаю обе руки в шелковистую медь:
— Ну смотри у меня! Будешь во время концерта, как это у тебя водится, из бутылки с пивом отхлебывать — разобью ее без всякого сострадания!

Терцет II
УТЕШЕНИЕ ДУШИ

«СЛЫШИШЬ, НЕБО ЗОВЕТ НАС…» 

Пожалуй, он был бы даже красив, этот рыжеволосый парень, если б не копировал так старательно Лугхада. Впрочем, чушь — он явно переигрывает. То, что у Лугхада — нечеловеческое напряжение, полнейшая, до последней капли, самоотдача, у этого типа стало банальной истерикой. Смотреть на то, как он закатывает глаза и потрясает огненно‑рыжими нечесаными патлами, мне еще более неприятно, чем на их предыдущий номер, когда он скакал вокруг черненькой девочки с гитарой, как сибирский шаман на рабочем месте, потрясал бубном и орал, заглушая песню, что‑то нечленораздельное. И такое ощущение, что волосы у него крашеные, хотя с чего бы… Но уж больно яркий оттенок, особенно в сравнении с темной медью Лугхада, которая наливается живым огнем лишь в лучах света.
Лугхад сейчас шляется где‑то по кабакам совсем в другой части города, а может быть, сидит на полуобвалившейся башенке нашего «замка ужаса» и сверху меланхолично взирает на вечерний Кармэль. Во всяком случае, вечер сегодня пропал — утром я наступила босой ногой на осколок бутылки. Рана не то чтобы глубокая, но нормально танцевать я смогу дня через три, не раньше. Трать‑тарарать, вот поймаю Ярта, этого маленького свиненка — и пусть не рассчитывает на мой гуманизм! Я его живенько отучу пить пиво тайком от матери, а потом швырять пустые бутылки в окна соседям!
Пока что гоп‑компания во главе с рыжим шаманом обосновалась на нашем заветном месте — третьей площадке широкой парадной лестницы, ведущей в парк, которую я, по аналогии с Городом Дорожного Миража, зову Лестницей на Небеса. Ну, нам они не конкуренты — они здесь только потому, что Даммис, их флейтист, спросил у меня разрешения. В отличие от шамана и черненькой, с ним я знакома уже давно — вместе голубей крали из голубятни толстого Форка. Но тем не менее стоит зажить моей ноге — и эта троица тут же отправится искать себе другое место. Пока я здесь, Лестница моя по праву первооткрывателя.
Однако надо отдать им должное — толпу они собрали немногим меньше той, что собираем мы с Лугхадом. И не только простонародье — вон тот алый камзол явно принадлежит Рыцарю Залов из личной охраны лорда Райни, Владыки Каэр Мэйла. Да и вообще хватает народу, которому дозволено носить оружие, а также дам под покрывалами. Но все же — сколько ни бейся в истерике этот деятель, никогда ему не играть так, как Лугхаду. У того, бывает, руки почти и не движутся по струнам, а гитара сама поет. И в безумии, и в беспамятстве Магистр остается Магистром…

Два с небольшим месяца, как я под Тенью, — а для всего Кармэля, или Каэр Мэйла, как называет его Безумец, я уже давно Лигнор‑танцовщица, одна из городских достопримечательностей, сумасшедшая подружка ненормального Лугхада (ибо нормальная женщина с таким не свяжется)… Сразу говорю, дабы пресечь все возможные кривотолки: что бы ни говорили на этот счет в Кармэле, отношения между нами так и остались чисто братскими, что, скажем так, вполне меня устраивает. Уж лучше я буду хранить верность Флетчеру, чем лишний раз подтвержу справедливость цитаты из моей ученицы Клейдры: «Любовь его лишь с гитарой, всю страсть отдает он песне…» С менестрелями оно так частенько бывает, и хватит об этом…
Первые пять дней моих гастролей в «Багровой луне» уже благополучно забыты, так как я засунула зеленое платье на самое дно сумки. Оно было нужно лишь для привлечения Его внимания. Сейчас же я одеваюсь в черное, как большинство горожан, изредка — в бледно‑желтое, в общем, выгляжу вполне обычно для Кармэля. После того бешеного вечера, когда я отхлестала Лугхада мокрой тряпкой, и начались наши вечерние концерты на предмет заработка — мое обещание танцевать под его гитару сломило Его упрямство. Он и сейчас куда охотнее играет для меня, чем поет сам, но голос Его постепенно обретает прежнюю власть. И это так странно не сочетается с Его все еще человеческой, кармэльской манерой держаться — развязной и в то же время отстраненной… Такая углубленность в бездны прошлой боли до сих пор мешает Ему — не только Говорить, но даже полноценно работать на публику.
К тому же общее количество того, что Он выпивает… Я первая готова признать, что напоить Нездешнего невозможно — но все‑таки эта привычка не способствует Его возвращению на прежний уровень. И поздно вечером, когда мы возвращаемся домой, бренча честно заработанными деньгами, между нами все еще нередки такие разговоры:
«Опять?»
«Что — опять?»
«Опять „Литанию“ три раза начинал! Вот помяни мое слово — в следующий раз во время танца непременно опрокину твою бутылку с пойлом!»
«Это я пытался хоть как‑то отвязаться от дурехи в серой рубашке… Не вставать же и не говорить — извини, девочка, но под „Литанию“ не танцуют и уж тем более не приплясывают, отбивая ритм!»
«Тогда в следующий раз мигни мне, я сама уйму этих балбесов. Но ты, если уж взялся петь, пой, а не валяй дурака! Возьми себя в руки, мать твою дивную!»
«Миллион чертей, вот сказал бы мне кто полгода назад, что абсолютно посторонняя ведьма будет меня воспитывать…»
«А я тебе уже не посторонняя. Мы работаем вместе, разве этого не достаточно?» — и, удерживая Его взгляд (что очень непросто), именно с той интонацией, с какой надо: «Брат мой…» И высшая моя награда — улыбка, подобная лучу утреннего солнца, что все чаще озаряет Его лицо!
Мелочь, скажете? А по‑моему, вовсе нет. Как легко сняла я с Него привычную броню чуть надменной раздражительности — и неожиданно оказалось, что никакой другой защиты у Него нет, словно и не Камень сопутствует Его Воде, а такой же, как у меня, Огонь. И потому боже упаси хоть как‑то надавить на Него — характер не тот, да и бесполезно. Он должен вспоминать сам…
Вот так и живем. Первый месяц я боялась, что скорее сама с ума сойду — каждый день видеть такое вблизи, да не просто видеть, а говорить, касаться, слушать, как поет… Потом как‑то незаметно привыкла — воистину, нет предела человеческой способности к адаптации!
Он для меня — источник одновременно сильнейшего наслаждения и постоянных забот, а главное — средство, помогающее не выть каждый вечер на луну в мыслях о Флетчере. Я для Него — поддержка в безумные, невозможные ночи, когда Он хватается за гитару и начинается такая мистика с магией пополам, что просто боже мой… И еще чистый плащ, аккуратно зашитая рубашка и вполне съедобный обед. Никогда бы прежде не подумала, что смогу вести хозяйство за двоих, особенно в кармэльских условиях, где все, от мытья головы до тушения грибов, приходится делать левой ногой через правое ухо. Впрочем, пусть даже ты в хозяйстве полный ноль, но если твой спутник — отрицательная величина… Да и много ли надо тому, кто давно уже отрешился и воспарил, плохо замечая мир вокруг себя!
Кстати, о плаще: это моя навязчивая идея — купить Ему хоть что‑то под стать Его внешности… где б найти такое средство, чтобы вывести эстетство! Но честное слово, меня уже в тоску вгоняет этот Его неизменный черный. Зеленого в Кармэле, правда, днем с огнем не сыщешь, зато коричневого — сколько угодно, от золотистого и красноватого до совсем темного. Когда‑то этот цвет был здесь исключительно привилегией знати, сейчас же — просто считается самым нарядным. Вот поднакоплю еще немного рун и подберу Ему что‑нибудь под цвет волос, а рубашку обязательно белую, как это водится в Городе. Чтоб все эти благородные дамы в золотом шитье, что до сих пор поглядывают на Него с легким презрением, умерли на месте, осознав, что красивее в этом городе нет никого!

Между тем рыжеволосый шаман в последний раз тряхнул гривой и, завершая песню, вдарил по гитаре с такой силой, что удивительно, как она не разлетелась в щепки.
— Следующая песня тоже относится к циклу «Леди с соседней крыши», — объявляет он, кашлянув для порядка. — Но если первая была целиком моя, то эту мы написали вдвоем с Висару, — кивок в сторону черненькой девочки. — И слова, и музыку — не разбираем, где чье. Песня называется «Птица без хвоста»!
Повинуясь кивку, черненькая начинает бить в бубен, задавая ритм. Гитара и флейта подстраиваются как‑то очень ловко, и я понимаю, что вот это мне, похоже, даже нравится. Посмотрим, каков будет текст. До сих пор особым смыслом песни рыжего не грешили — набор случайных ассоциаций, лишь бы на музыку ложилось. Впрочем, народу вроде бы в кайф…
Машинально я окидываю взглядом этот самый народ — и неожиданно встречаюсь взглядом… нет, наверное, нельзя так сказать — сейчас на мне мой лучший наряд, что впору знатной даме, а потому и мое лицо тоже скрыто достаточно плотным черным покрывалом.
Юноша, почти мальчишка, смуглое лицо падшего ангела, особенно красивое вот так, когда он стоит в профиль ко мне и чуть касается рукой подбородка. Полудлинные волосы как вороново крыло — даже не столько по цвету, сколько по удивительной завершенности линии. Черный шелк одежды, тонкий темный обруч на таких же шелковых волосах, точеная, почти женская рука с перстнем — высший из высших. Оттого и скучающее, почти презрительное выражение в оленьих глазах. Я делаю попытку отвернуться, но он снова и снова необъяснимо притягивает мой взгляд.
Черт, отвлеклась на этого красавчика и прослушала начало песни! Они уже второй куплет начали…

Когда мне петь невмоготу,
Я усложняю жизнь коту,
Его котята даже в небе
достают нас на лету.
Моя хрустальная мечта —
Избавить небо от кота…

«Я ведь птица, я ведь птица, я ведь птица без хвоста!» — радостно подхватывает толпа.
Слушайте, да эти ребятки по‑настоящему завели публику! Я и сама только сейчас заметила, что тихонько отбиваю такт ногой. Вроде и слова по‑прежнему — не бог весть что, но с этим мотивом так удачно сочетаются, что результат почти приближается к тому, что делают Растящие Кристалл!

Да, я птица без хвоста!
Да, я птица без хвоста!

Нет, рыжего шамана, конечно, надо долго воспитывать битьем, но… но теперь я ничуть не жалею, что пустила их на наше место. Так завести народ и нам с Лугхадом не всякий раз удается!
И снова, почти против воли, я поворачиваю взгляд к юному Лорду Залов. Почему‑то не покидает ощущение, что, хоть я, в своей черной парче из закромов Наллики, и не выделяюсь из толпы, взгляд его ищет именно меня — ищет и не находит… И еще он неестественно красив… для человека неестественно, но не для Нездешнего, чья красота всегда несколько более среднего рода, чем у короткоживущих людей. Но ведь в Кармэле давным‑давно не осталось настоящих Нездешних, так что даже некому сказать Лугхаду, что он — не простой человек!
Словно услышав мои мысли, юноша поворачивается ко мне лицом. Вспыхивает налобное украшение обруча — золотое то ли перышко, то ли колосок, то ли лепесток огня, с рубиновым зерном в сердце… В следующую секунду я вспоминаю, где видела этот значок — Хозяин показывал в Башне фибулу…
Так значит, это сам лорд Райни, раз на нем родовой знак дома Айэрра! Дома, к которому принадлежал когда‑то Хозяин, а Райнэя — лишь по праву супружества! А этот невысокий, с безукоризненной выправкой, в простой черной форме внешней охраны — выходит, лорд Ниххат. Удивительно, как их до сих пор не узнали… или они толпе глаза отводят? Весьма возможно, кстати — это я Видящая, иногда даже и не понимаю, есть ли какая‑то обманка, на чем один раз чуть не влипла… Но что бы там ни было — не предвещает их появление ничего хорошего, хоть режьте меня!
Шаман со своими ребятами тем временем совсем разошлись: —

А на посту сидит степняк,
Его терзает отходняк,
Вчера он пил с самой Райнэей —
согласитесь, не пустяк!
Рядом с ним стоит Ниххат
И ест молочный шоколад.
Он просто вышел на работу
и хватает всех подряд.
Его заветная мечта —
Всем нам устроить… тра‑та‑та,
А я пти…

Едва лишь прозвучало имя Райнэи, как юноша в черном, нахмурившись, поворачивается к своему спутнику — я не слышу, какое распоряжение он отдает, но тот коротко кивает…
…в следующее мгновение большой метательный нож степной работы вылетает из задних рядов — кажется, я одна вижу, откуда — и разбивает горло рыжему шаману, оборвав песню на полуслове. Тот роняет гитару и падает, захлебываясь кровью.
— Иэн!!! — отшвырнув прочь бубен, черненькая Висару кидается к своему товарищу. Поздно — если рыжий и жив еще, то жизни этой осталось не больше минуты. После Войны Шести Королей я в таких вещах не ошибаюсь. Еще секунда — и Висару резко уходит назад, встав на «мостик», а второй нож вонзается в ствол чахлой акации за ее спиной.
Теперь паника охватывает и толпу. Похоже, никакой обманки таки не было — многие оборачиваются, по толпе проносятся возгласы узнавания. Третьего ножа у Ниххата, по‑моему, тоже нет, но Райни, скривив рот, снова отдает какой‑то приказ — я не слышу, слышу лишь вопль Даммиса: «Бежим!» Схватив за руку оцепеневшую Висару, он перелетает через боковой парапет Лестницы и крупными прыжками уносится по склону Паркового холма. Толпа окончательно приходит в движение — кто‑то, забыв, как только что подпевал Иэну, бросается за беглецами, кто‑то просто бежит, не разбирая дороги, и лишь Райни, оставаясь на месте, всматривается в толпу, и ощущение ищущего меня взгляда становится почти болезненным… Не в силах дольше выносить его, я сама начинаю осторожненько пробираться к краю беспокойного людского моря, но почти тут же сталкиваюсь с алым камзолом.
От столкновения покрывало наполовину сползает с моего лица. Одетый в красное ойкает, видимо, узнав меня, я поспешно оправляю покрывало, но до того, как оно снова скрывает меня, успеваю глянуть в лицо… и издаю еще более громкий возглас удивления. Ибо, невзирая на форму внутренней гвардии и прическу с челкой до бровей, передо мной стоит девушка не старше меня.
— Лигнор? — тихо и быстро бросает девушка. Мне не остается ничего другого, как кивнуть. — Я Лотиа‑Изар Серид, — представляется она так же быстро, сквозь зубы. — Пойдем отсюда скорее — не дай бог вас сейчас тут узнают!
Окончательно растерявшись, я протягиваю странной девушке руку и позволяю увлечь себя в ближайшую узкую улочку. Кажется, никто за нами не следует…
— …Я знаю — все‑таки я Рыцарь Залов, у меня сведения из первых рук. Они уже давно поговаривали, что хотят взглянуть, кто это каждый вечер народ на лестнице собирает. Но кто же мог знать, что сегодня вы не просто не сможете работать, но еще и уступите место другой команде…
— Едрена хрень! — это выражение служит у меня для выражения наиболее сильных эмоций. — Это ж получается, что нам повезло даже и не скажу как! Выходит, я этого свиненыша Ярта еще благодарить должна за его долбаный осколок!
— Не знаю, — задумчиво произносит Лотиа‑Изар. — Они же ударили, только когда в песне задели Райнэю и самого Ниххата…
— А вот тут ты ошибаешься, — перебиваю я. — Ребятки и раньше помянули Райнэю, причем столь же непочтительно. Помнишь — «кто расстегнет на Райнэе платье, под ним увидит стальной доспех»?
— Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему они не ударили тогда?
— Да потому, что «Алый цвет неба» — так себе песенка. Ни слов, ни мелодии в памяти не застревает. А «Птицу без хвоста», сложись все чуть‑чуть иначе, стали бы распевать на всех улицах!
— Вот оно как… — роняет моя спутница, рассеянно скользя взглядом по окрестным домам.
Я никогда не бывала в этой части города — лишь любовалась на великолепные дворцы с той стороны Сухого русла. Слишком близко к Залам, а значит, нечего мне там делать. А вот теперь перешла через мост Семи Отважных, и сразу стало видно, что все это бело‑золото‑багряное великолепие точно так же обветшало и облезло, как и дома в нашем Крысином квартале. Интересно, какой из этих дворцов прежде принадлежал Ассунте Айэрра, а потом ее племяннику Джейднору?
— Слушай, объясни мне, наконец, внятно: куда ты меня ведешь?
— Я уже сказала — в дом к леди Сульвас Ирраль.
— И что там?
— Там — все наши. Те, кто называет себя Последними Лордами и очень хочет познакомиться с Лигнор, танцующей на площадях…
Мы поворачиваем еще два или три раза, и наконец Лотиа‑Изар подводит меня к подъезду серо‑коричневого особняка, выглядящего несколько свежее остальных. Слуга у входа почтительно кланяется ей, как хозяйке или дорогой гостье.
Внутри то же, что и снаружи — обветшалое великолепие. Мраморные лестницы, бронзовые перила… и ни единой лампы или хотя бы факела, приходится пробираться буквально ощупью. Впрочем, моя спутница движется уверенно, а я не выпускаю ее руки. Наконец распахивается тяжелая двустворчатая дверь…
— Я привела ее, — просто говорит Лотиа‑Изар.
Окна в комнате на запад, поэтому после темноты лестницы я буквально ослеплена брызнувшим мне в глаза горячим вечерним светом и едва могу разглядеть тех, кого мне представляют.
— Леди Сульвас Ирраль, старшая среди нас, хозяйка этого дома. Иниана Ирраль‑Фоллаи, ее сестра. Снэйкр Фоллаи, мечевластитель гвардии, и его брат Тэль‑Арно, Рыцарь Залов и наследный лорд Черной горы…
— Про Черную гору — это лишнее, Лоти, — перебивает ее низкий, чуть насмешливый голос мужчины с темно‑русыми волосами и едва заметно окаймляющей лицо бородкой. — Хорош наследный лорд, если в его владения уже сто лет как невозможно пройти!
— Аозал недоступен уже более пятисот лет, — возражает ему женщина, сидящая в большом кресле у окна. — Однако в реестре Залов я до сих пор значусь как Сульвас, леди Аозала…
— Пустые титулы, пустая формальность, — мужчина подходит и как‑то неумело касается губами моей руки. Ладонь у него жесткая и теплая. — И тем приятнее приветствовать женщину, которая пришла к нам оттуда, куда давно уже не ведет ни одна дорога.
— Не удивляйся, Лигнор, — леди Сульвас чуть улыбается, видя мое окончательное замешательство. — Не так уж много осталось в нас от хваленых способностей Вышних, но… Если бы я была собакой, сказала бы — ты пахнешь по‑иному. Тень все теснее сжимается вокруг Каэр Мэйла, и воздух в нем непоправимо затхлый — ты же пришла оттуда, из‑за Тени, и от тебя веет свежестью.
Я колеблюсь еще пару секунд, осторожно прощупывая поля тонких взаимодействий — но нет, нигде ни малейшего следа не только враждебности, но даже обычного кармэльского недоверия. Кармэльского… между прочим, это второй человек после Луга, который называет этот город так — Каэр Мэйл…
— Значит, в городе уже знают, что я не изгнанница из Бурого Леса? — спрашиваю я наконец.
— Надо быть Вышним, чтобы распознать это, — улыбнувшись, отвечает мужчина с бородкой. — А Вышних в Каэр Мэйле, кроме нас пятерых и Лугхада, давно уже нет. Так что не стоит беспокоиться…
— Вижу, ты все еще не понимаешь, зачем мы пригласили тебя, — Сульвас встает, дергает за шнурок — длинные портьеры из коричневого бархата, поднимая тучи пыли, сдвигаются на окне. — Вот, Иниана, теперь ты можешь вылезти из своего угла. Давайте все за стол, и я расскажу нашей гостье все с самого начала…

— …Но все дело в том, что перед самым своим уходом Королева взяла себе новых Избранных. Только один из них был Вышним — Валерон Ирраль из младшей ветви Ло‑Сеттри. Двое других были простыми смертными — Пол, последний из Семи Отважных, и девушка Чина, которая, как и Валерон, случайно оказалась на набережной в час ухода Королевы. Естественно, ни Бранд, ни Ианта, ни Оливер с Аньес не желали уступать свою причастность кому‑то еще — может быть, Королева и лишила их избранности, зная это. А городом тем временем овладели Коричневые Лорды, и Ульвхильд, которую сейчас чаще называют Ульвенгельд, была провозглашена новой Королевой…
Высокая, величественная женщина в платье кирпичного цвета с оранжевой бахромой, веснушки на крупном лице и падающие на плечи кольца волос одного цвета с платьем. Покажи какому‑нибудь простому смертному нашу компанию и скажи, что одна из женщин — Жрица Огня… готова спорить на что угодно, что укажут не на меня, но только и исключительно на леди Сульвас. Рядом с ней — Иниана, безгласная и неподвижная, с волосами, как снег. Верхняя часть лица прикрыта легкой вуалью‑сеточкой пунцового цвета, но это не мешает мне видеть, что глаза у нее такие, какие полагаются лишь белым мышам. А под бесформенным платьем серо‑стального цвета ясно угадываются очертания зарождающейся новой жизни…
— Как и следовало ожидать, согласие между новыми Избранными продержалось недолго. Прежним Избранным, которые теперь окрестили себя Верными, удалось привлечь на свою сторону Валерона — он был Вышним, как и они, и к тому же безумно влюбился в Ианту. Спустя некоторое время Пол исчез, а Чина была схвачена Патрулем — так тогда именовалось то, чем сейчас командует Ниххат. Что случилось с ними дальше, не знает никто из нас…
— Зато у нас, — перебиваю я, — ничего не знают про Валерона и считают, что Избранных было лишь двое — Святая Чина и Пол Открыватель Пути. Вы, Вышние, — кстати, у нас чаще говорят «Нездешние» — ходили по мирам по Закону Истока, которым могут пользоваться лишь немногие из смертных. Пол же открыл Закон Цели, по которому и ходят сейчас простые люди без Нездешней крови. А Чина, уже сидя в тюрьме, научила Закону Цели Джейднора Арана, у вас известного как Джейд Айэрра, который впоследствии основал новый Город‑для‑Всех — Авиллон.
— Теперь понятно, почему она так подчеркивала, что происходит из дома Айэрра, — бросает Снэйкр, нервно пощипывая бородку. — А для нас Айэрра были всего лишь одним из родов, приближенных к Ульвхильд и Рианон, и до сих пор было неясно, в чем смысл их особой претензии на власть.
— Так тянулись годы, — продолжает Сульвас столь же размеренно, чуть нараспев, как старая сказительница. — Рианон и Ульвхильд умерли, само собой, не оставив потомства, и правление перешло к династии Лиенн… Никто уже не вспоминал о том, что когда‑то Вышние умели ходить сквозь миры и этим отличались от простых смертных — никто, кроме трех родов Верных: Фоллаи, Серид и Ирраль. Давно ушли из жизни Валерон и Ианта, Бранд, Оливер и Аньес, но их потомки продолжали ждать, словно забыли, что уж по наследству‑то избранность точно не передается… Ждали, пока шестьсот пятьдесят лет назад не явилась женщина, назвавшая себя Ольдой Райнэей из дома Айэрра, и не победила в магическом поединке Беренис, последнюю из Лиенн.
Голос леди Сульвас вздрагивает — похоже, именно сейчас пойдет речь о самом главном:
— И тогда главы трех родов Верных… Я называю их имена: Альгрим Серид, Изен Ирраль и Нанета Фоллаи — да будут прокляты они во веки веков!
— Да будут прокляты! — слитно отзываются два мужских и два женских голоса, и холодок пробегает по моей спине от осознания, что проклятие это — уже привычный ритуал, что‑то вроде молитвы перед обедом…
—…и тогда эти трое проклятых явились к Райнэе и сказали, что признают ее истинной и единственно сущей Королевой, а спутника ее, огневолосого Луга, — законным Лордом с ее воли и своего одобрения. И Альгрим Серид возложил на ее голову ту корону, что когда‑то пала с головы Королевы Адельхайд и треснула от удара о камень. Предречено было, что, возложенная на голову истинной владелицы, корона снова станет целой. Но трещина осталась, а Райнэя вернула корону Альгриму и велела хранить и далее — мол, только когда отступит Тень, сумеет она вернуть ей целость. Но даже это очевидное доказательство не заставило тех троих взять назад обеты и клятвы. И даже то, что через несколько десятков лет тот, кого они признали своим Лордом, безумным бродягой пошел по улицам, не умея добыть куска хлеба…
— Боги простят их, — осторожно произношу я. — На них не было благодати, и они в который раз не распознали подмены…
— Но мы — не боги, — неожиданно вскидывает голову Лоти. — И прощать — не в нашей власти, — больше всего меня поражает тон, которым это говорится — спокойный и ровный, без малейшего надрыва. Так говорят о вещах, привычных с детства.
— Естественно, все Верные были приближены и обласканы новой владычицей Каэр Мэйла. И лишь это позволило им уцелеть — ибо не прошло и ста лет, как они остались единственными Вышними в городе. С того момента, как ворота меж мирами закрылись, сила Коричневых Лордов стала медленно, но верно таять, и многие — в том числе и сами Верные — прибегали к близкородственным бракам, чтобы удержать теряемые способности. И прежде всего, не стало главного, что отличало Вышних от простых смертных, и они уже не понимали, что в нас такого, за что нас надо звать Вышними… Тем проще оказалось натравить на нас горожан. Тех же, кто уцелел в резне, прикончили болезни и вырождение — впрочем, это не минуло и Верных. Но самое главное — Тень, что вроде бы отступила при Ульвхильд и правительницах Лиенн, снова поползла на город. С каждым годом мир делался все меньше, и некому было сказать людям, что прежде он был иным. Некому, кроме Верных, — но к тому времени у них хватало и своих проблем.
Ты видишь нас, Лигнор, — то, чем сделали нас наши предки! В нашем роду было больше всего родственных браков — и вот я, вроде бы сильная и крепкая, но бесплодная, как растрескавшийся камень. А Иниана смогла зачать, но бедра ее слишком узки, и с рождения она не выносит дневного света. Вся жизнь ее прошла в стенах этого дома. Остальные здоровее, но лишь потому, что их предки вынуждены были мешать свою кровь с человеческой, ибо Вышней взять было уже неоткуда. Тех же, кто не мешал, нет уже давно. Отец Лоти, понимая, что ему нет пары и потомство его лишится дара, украл дочь шамана Степных Волков. Лоти — последняя Серид, и дорогой ценой заплачено за ее жизнь и способности — девять лет назад Волки добрались до них и из мести вырезали всю семью…
— Знаешь, почему я стала единственной женщиной среди Рыцарей Залов? — все так же спокойно произносит Лоти. — Волки забрали меня к себе вместе с матерью, я жила у них пять лет, подчиняясь их законам. И по этим законам женщина в семнадцать лет должна стать женой воина, если только сама не воин. Лишь взяв в руки меч, я сохранила право вернуться в Кармэль и самой строить свою жизнь. А ведь я так боюсь, что однажды и мне придется кого‑нибудь убить…
— Какие мы, ко всем чертям, Вышние! — горько выговаривает Снэйкр. — Ну проживет Сульвас четыреста лет, мы трое по двести пятьдесят — а Иниану ребенок убьет, не пройдет и года! Разве с такими бедрами рожают? Но она, видите ли, единственная, кто может передать наследие Ирралей… кому оно нужно, это наследие! Способностей у нас — кот наплакал, да и теми пользоваться не умеем, даже Золотого наречия толком не знаем!
(Я снова припоминаю рассказы Хозяина: Золотым наречием когда‑то именовался Язык Закона, один из трех, несущих магический заряд…)
— Вот поэтому мы и прокляли своих предков, — довершает Сульвас со вздохом. — Когда поняли, что дети наши либо будут обычными людьми, либо вообще не будут. Лоти и Тэль — наша последняя надежда, они и по смертным меркам совсем молоды. А Снэйкр… — она опускает глаза и договаривает чуть менее твердо: — Снэйкр вот уже тридцать лет любит только меня. Мы слишком привыкли быть вместе — все пятеро…
И снова — без малейшего надрыва, просто и печально. Воистину — о настоящем проклятии не кричат. Против воли всплывает в памяти компания из квартиры Влединесс. Оказаться бы здесь кому‑то из них да заглянуть в глаза этим пятерым!.. Впрочем, лучше не надо — они бы и здесь сумели все опошлить.
— Я так понимаю, что я — первая, кому вы за все время это изложили, — произношу я в навалившейся тишине.
— Воистину, — склоняет голову Сульвас.
— Но почему именно мне? Вы надеетесь, что если я пришла… оттуда, то и вас сумею вывести? Или научить Закону Цели?
— Не надеемся, — обрезает Снэйкр. — Да нам это и не нужно.
— Тогда что во мне такого, чем я могу вам помочь? Я же… — в этом месте я перехватываю безмолвный взгляд Инианы и прикусываю язык. Уж не знаю, в чем выражается этот пресловутый дар Ирралей, но, похоже, одно из его проявлений — чуять истину нутром. Где‑где, а здесь никто не поверит в то, что я простая танцовщица.
Сульвас молча кивает Лота. Та поднимается из‑за стола и выходит. Возвращается она минут через пять, а то и семь, и в руках ее — плоская шкатулка из резной пожелтевшей кости.
— Корона Королевы Адельхайд упала к ногам Аньес, — говорит Лоти. — Оттого и хранить ее доверено моему роду, что берет начало от Аньес и Оливера. Возьми ее, Лигнор.
Удивленная, я принимаю в руки шкатулку, надавливаю на язычок запора… Передо мной на черном атласе пылает золотой обруч шириной в два моих пальца, сплошь усаженный изумрудами и рубинами. В центре его — светлая розетка из сплава золота с серебром, а в розетке — большой сапфир цвета вечернего неба. А та роковая трещина расколола корону аккурат с противоположной стороны — получился обруч с незамкнутыми концами. Я смотрю на эту вещь, от которой так и веет запредельной древностью, все еще не сознавая…
— Неужели мы ошиблись? — это голос Тэль‑Арно, впервые за весь вечер, и голос этот вслух произносит то, во что я до последней секунды не желала верить. — Ты боишься принять эту корону, потому что ты тоже — не истинная Королева? Надень ее и докажи, что все, что с нами было, — не зря!
Я вскидываю на них глаза. Тэль‑Арно, мальчишка не старше двадцати, совсем не похожий на брата — смуглый, черные брови срослись на переносице, скулы вот‑вот прорвут кожу… Снэйкр, в черном с золотом, как и брат… а «мечевластитель» — это чин воинского наставника — всплывает откуда‑то… Иниана — лед и Сульвас — огонь… и впереди всех, светлая и чистая, как роса, Лотиа‑Изар Серид, темно‑серые ждущие глаза распахнуты на пол‑лица. «Я крещу вас Водой, а тот, что придет за мной…»
Они слишком долго ждали, они примут любой ответ — и «да», и «нет» — но не «и да, и нет», не истину! Как объяснить им, что я — всего лишь одна пятая той, кого они называют Королевой, а мы — Скиталицей?
— Я крещу вас Огнем, — срывается с моих губ. — А та, что придет за мной, будет крестить вас… Радостью.
И, окончательно перестав понимать, что и зачем делаю, я беру в руки венец Адалль‑Фианны и надеваю его на голову Лоти.
Вспышка — или это мне почудилось? — Лоти тянет руку к голове, пытаясь избавиться от того, что легло на нее не по рангу, но ее останавливает крик Снэйкра:
— Не смей!!!
Теперь все видят то же, что и я, кроме самой Лоти, а точнее, не видят — не видят трещины в золоте. Потому что ее больше нет. Корона сверкает, словно только Что вышла из рук ювелира.
А на меня накатывает, и я уже не понимаю, где я и что со мной… пыльный камень и цветное стекло — зеленое, желтое, белое… витраж… ну да, витраж в древнем соборе Ковнаса, очертания стрельчатой арки… да, арка, но теперь это дверной проем, до краев залитый пурпуром заката, и Лоти, в белом рыцарском облачении, встав на одно колено, протягивает меч над огнем… Лоти… Лотастар, Азора Лотастар. О боги мои, я что, превратилась в выездную версию Круга Света?
— О небо, что ты говоришь? — снова совсем близко глаза Лоти, и в них пляшет отсвет того пурпурного заката. — Меч, арка… и имя… Мое имя?
— Да, — я с трудом перевожу дыхание. — Азора Лотастар, рыцарь света. Оруженосец Ярри, Жрицы Воительницы.
— Значит, это она?.. — Тэль‑Арно так и не решается произнести вслух, и я ясно угадываю из этой заминки, что Лоти он предан не меньше, чем Снэйкр — своей Сульвас.
И тогда я окончательно прихожу в себя.
— Что там говорилось в вашем предсказании? Что корона станет целой, будучи возложена на голову истинной владелицы! И не сказано, что этой владелицей должна быть именно Королева! Может, потому и упало это сокровище под ноги Аньес, что было предназначено ее потомку?
— А ведь правда… — растерянно произносит Сульвас. — Но кто же тогда ты?
— Обычная ведьма, — роняю я легко и устало, зная, что теперь они верят каждому моему слову. — Ну может, не совсем обычная — я Видящая. В общем, то, чем так и не стали все вы, и чем не так уж трудно стать там, по ту сторону Тени.

Полчаса спустя мы все еще сидим за столом, но теперь на нем жареное мясо с чесноком и горошек в подливе, ячменные лепешки и прекрасный нежный сыр, а также совершенно потрясающее вино, лилово‑алое на просвет и почти не дурманящее голову.
— Пей, Лигнор, — приговаривает Снэйкр, подливая мне. — Такого тебе нигде в Каэр Мэйле не нальют — мы с Ниххатом снабжаемся из одних погребов.
Вино, безусловно, роскошное, но я больше налегаю на еду. Не скажу, что я так уж привередлива, но едим мы с Лугхадом много меньше, чем мне хотелось бы, а поскольку кулинар из меня тот еще, то порой едим такую дрянь… И слава всем богам, какие только есть, что за этим столом я могу не вспоминать ни о каких изысканных манерах и насыщаться, не отвлекаясь!
Сульвас зажгла свечи, и венец Адалль‑Фианны на голове Лоти поблескивает как‑то очень значительно. Она так и не сняла его — и правильно, он очень идет к ее алому камзолу и длинным черным волосам. Подозреваю, кстати, что после рук Райнэи эта вещица утратила немалую часть заложенной в нее силы, так что никакой Королеве она уже власти не добавит. А вот чтобы выявить и усилить полускрытые способности такой, как Лоти, — в самый раз.
— Слушай, Лоти, — спрашиваю я негромко, одну ее, а не всех, Кто за столом, — почему же вы тогда продолжаете служить Райнэе, если знаете ей цену?
— А что, у нас есть какой‑то выбор? — Лоти аккуратно намазывает лепешку маслом. — Сама же видела сегодня на лестнице. Так что все наше несогласие не выходит за пределы этого дома.
— Лоти верно говорит, — вмешивается Снэйкр, — но, пожалуй, не только поэтому. Леди Сульвас, конечно, уважают в городе, но особым влиянием она не пользуется. Мы трое — совсем другое дело: Лоти и Тэль — Рыцари Залов, а я готовлю им смену из молодых щенят. Поэтому и возможностей, и информации у нас куда больше. И если вдруг, паче чаяния, что‑то случится… — он подмигивает мне, — скажем, объявится‑таки истинная Королева…
Я внимательнее вглядываюсь в Снэйкра. А ведь умен мечевластитель, ох как умен… Что бы там ни говорила Сульвас, но и она живет только прошлым — а вот любимый ее не забывает и о будущем, и обоих младшеньких, похоже, так же воспитал. Будь я той, кого они все так ждут, честное слово, не пожелала бы себе иного лорда‑правителя. Тем более что, если я ничего не забыла, лорд‑правитель и Лорд Избранный вовсе не обязаны быть одним лицом.
Сульвас тем временем достает откуда‑то из‑за кресла гитару — тоже старую, как и все здесь, и более округлых очертаний, чем у того же Лугхада. Голос у инструмента низкий, глуховатый — Сульвас перебирает струны, и аккорды звучат, словно мерные шаги:

Здравствуй, путник! Слышишь, ветер свищет?
Нас с тобой давно никто не ищет,
Нас с тобой уже никто не помнит…
Ночь темней — усталый мир огромен…

Она не поет, а словно тихонько приговаривает над струнами, и песня такая же, как весь ее рассказ, — спокойная и печальная. Я слушаю, затаив дыхание, и похоже, не только я…

Я иду и млею от испуга:
Бьется ль сердце под твоей кольчугой?
Я с тобою — хоть на бой, хоть на кол!
Слышишь, путник? Странно… ты заплакал…

— А, между прочим, — произносит Лоти, когда Сульвас кончает песню, — сегодня на лестнице в парк был убит Иэн Дорсет из «Счастливого дома». Убит Ниххатом по приказу лорда Райни.
— Вот сволочи, — Снэйкр ставит бокал на стол. — Он‑то им чем не угодил? Пел всякую безобидную ерунду…
— Тем, что в конце концов сочинил такую ерунду, которую могли подхватить на улицах, — объясняю я. — И как на грех, Райнэя поминалась там не слишком почтительно.
— Сука, — подает голос Иниана. — Была, есть и помрет сукой!
— Ладно, — Снэйкр забирает гитару у Сульвас и передает Лоти. — Помянуть, однако, надо… Давай, Лоти, свою «Балладу о разбитой лютне».
Та кивает, принимая гитару…
Больше всего это похоже на слезы… бешеные слезы, выжатые из глаз ветром на полном скаку. Не могу подобрать для этой мелодии другого определения, кроме «отчаянная». Кажется, струны рвутся под пальцами — никогда прежде я не видела такой игры, но она как нельзя лучше соответствует голосу Лоти, неощутимо переливающемуся из молитвенного шепота в яростный, почти надрывный крик… С холодком в груди я узнаю в ее пении эхо своей собственной манеры Говорить. Вот только я на всю жизнь обречена Говорить, а не петь, в лучшем случае — подпевать кому‑то, ибо не дано мне ни сочинять музыку, ни играть самой. Оттого, наверное, и преклоняюсь так перед всеми, кто это умеет…

О люди, не дай вам Господь никогда
Разбитую лютню увидеть свою
И имя, пропавшее вдруг без следа
С расколотым миром в неравном бою!

— слова, пронзительные, как плач лопнувшей струны, мчатся столь стремительно, что я совершенно не успеваю их запомнить. Лишь последний куплет занозой застревает в сознании:

И меч мой взлетает… Ах да: «Не убий!»
Нет, кончено все! Свет небес, помоги!
На страшном суде, где архангел трубит,
Любовь, говорят, покрывает грехи,
Любовь, говорят, покрывает грехи…

И снова отчаяние неведомо куда несущейся мелодии — и вдруг словно остановка на полном бегу, плавный, печальный перебор, и на фоне его Лота отрешенно выговаривает финальные слова:
— Лезвие меча скользит по камням, и скрежет царапает кристальную твердыню безмолвия, застывшего не одну сотню лет назад. Неужели, неужели я не успела?!.
Воцаряется благоговейная тишина. Но я не позволяю ей продлиться слишком долго:
— Это твоя вещь, Лоти?
Она кивает.
— Знаешь ли ты, что сейчас я услышала то, что можно поставить почти вровень со Словами Луга? Не всякому Мастеру Ордена Дано так проецировать эмоции, как это делаешь ты — и без всякого обучения!
— Я всегда знала, что Лоти — лучшая и сильнейшая из нас, — откликается Сульвас. — Она и без короны была нашей любимицей.
— Я давно пытаюсь что‑то делать, — Лоти смотрит на меня. — Но мне не у кого учиться, и я не знаю, хорошо я это делаю или плохо. А как вы появились, стала мечтать — вот бы у Лугхада поучиться… Потому и на лестницу к вам бегала все время, но подойти боялась. Кстати, ты сказала — Мастера Ордена… это кто такие?
Я гляжу на щель между портьерами — она едва видна, на улице уже почти стемнело, — и понимаю, что сегодня я дома не ночую. Ничего, Он будет слишком поглощен своими глюками, чтобы чересчур беспокоиться обо мне, а я — сейчас я в первую очередь член Ордена, и во вторую, и в третью, и лишь в десятую — все остальное. И никогда в жизни не прощу себе, если вот прямо сейчас не загружу Лоти по программе‑максимум! Такие самородки и в Городе‑для‑Всех на улице не валяются, а уж здесь, в Кармэле…

Нам постелили в комнате Лоти, на большой кровати, где можно было улечься вдвоем — но мы в эту ночь так и не легли. Лоти прихватила с собой гитару Сульвас, горя желанием показать мне все, что у нее есть, и… слава богам, что акустика в этом доме, как в хорошей студии звукозаписи! А что касается меня, я уже давно привыкла спать не по ночам, а с рассвета до полудня — живя с Ним, привыкнешь и не к такому.
Откуда, откуда это — в ней, здесь? «Откройте лаву скорей ценою смерти моей — вы сами себя уничтожите в ней! Да, Свет идет, Свет грядет, я — лишь судьбы поворот, и станет тайное явным в означенный год…»  Или дар Серидов, который так боялся потерять ее отец, и заключается в этом? Если не врут легенды и рукопись Пола Открывателя, Аньес вроде тоже умела петь, но Слов, кажется, не складывала…
Когда за окнами проступает первая синева, я все‑таки собираюсь домой. Лоти, естественно, сопровождает меня. По версии для слуг и остальных Последних — ради охраны, но я‑то вижу, как горят от нетерпения ее глаза — еще немного, и она познакомится с самим загадочным Безумцем! На всякий случай предупреждаю ее о том, что мое истинное достоинство в Ордене при Нем упоминать никак не полагается — не время еще…
На улице зябко, плащ и покрывало плохо спасают от утренней свежести. По дороге наш разговор и не думает прекращаться, так что долгий путь до «замка ужаса» пролетает незамеченным. Лишь когда в створе переулка вырастают знакомые развалины, я понимаю, что все, пришли…
И тут Лоти вцепляется мне в плащ и выдыхает потрясенно:
— Ой… Ты только глянь…
Над городом встает ярко‑розовый рассвет, зажегший пожар в тех окнах, где еще уцелело пыльное стекло. Этот же пожар полыхает и в большом квадратном проломе на башенке, хотя никакого стекла там давно нет… Там есть Лугхад, небрежно сидящий на подоконнике (третий этаж!) — одна нога согнута в колене, другая свисает вниз, упираясь в какую‑то выбоину в камне. Его романтически растрепанные волосы — ну конечно, опять забыл причесаться! — костром полыхают в золотисто‑розовом свете утра. На коленях Его гитара, и Он отрешенно перебирает ее струны, устремив взор даже не вдаль, а вовне. Застывшее прекрасное лицо без малейшего следа мысли или чувства, глаза, словно затянутые хрусталем, — что видит Он сейчас, недоступное простым смертным?..
Причина хрустального взора стоит тут же, на подоконнике, еще полная на четверть.
— Десять лет расстрела через повешение, — непроизвольно вырывается у меня. — Без права переписывания!
— За что ты его так? Он же безумно прекрасен…
— Именно что безумно, трать‑тарарать! — я оглядываюсь в поисках подходящего обломка кирпича. — Печальный демон, блинн, дух изгнанья! Только звезды на бледном челе не хватает, да еще гальки, пересыпаемой из одной обожженной ладони в другую! Ты думаешь, это он меня всю ночь ждет?
— А разве не так?
— Все может быть, но скорее всего просто пребывает в трансе. Честное слово, иногда мне так хочется повесить этого романтического героя на ближайшем суку, чтоб душу не травил!
— Кажется, понимаю, — тихо произносит Лоти. — Рядом с ним невозможно находиться слишком долго — это как боль…
Я уже прицелилась в бутыль «Катшаангри» и отвожу руку для броска…
— Хэй!.. Менестрель!
В тени у стены дома стоит Китт, дочка матушки Маллен и сестра Ярта, и смотрит снизу вверх на этого нечеловечески прекрасного изверга. На ней лилово‑розовое платье с золотым шитьем, явно с чужого плеча — ноги путаются в подоле, корсаж болтается на еще неразвитой груди. Явно наследство от какой‑нибудь кабацкой шлюхи… Под глазами разводы от краски, размазанной с белесых ресниц, а в бесцветно‑белые волосы воткнута ветка цикория, судя по всему, недавно сорванная близ уличной канавы.
Ума не приложу, кто может польститься на это существо четырнадцати лет, тощее, бледное, как всходы подвальных грибов, и с характером помоечного котенка. А ведь на то, что она получает за ночь, фактически кормится семья из трех человек. Братец‑то ее чаще попадается, чем действительно приносит домой что‑то существенное. Эх, поучила бы я его технологии этого дела, не будь он таким поросенком и не таскай последнее у таких же, как сам!
— Менестрель! — Китт снова выкрикивает непривычное слово и, по‑моему, получает огромное удовольствие от того, что знает его и может произнести.
Хрустальное выражение на лице Лугхада разбивает бледная тень улыбки:
— Ты меня зовешь, маленькая принцесса?
Нацеленный на окно кирпич выпадает из моей руки.
— Тебя… Сыграй мне что‑нибудь! Только понятное, а не как вы с Лигнор по ночам, про какую‑то магию — «растопи мой лед»  , и еще эти, как их… хлопья пены сна, вот!
Его улыбка делается шире, словно поднимающееся солнце озаряет задумчивое лицо. Медленно, словно в полусне, Он берет первый аккорд…
— Слушай, маленькая принцесса Крысиного квартала. Слушай песнь рассвета, как пели ее влюбленные рыцари своим прекрасным дамам из высоких замков, в прекрасной стране, унесенной в небо дымом костра…
Ой, что сейчас будет! Можно только гадать, куда уехала его крыша за эту ночь, когда я не занималась установкой ее обратно на место…
Свет!!! Что это? Разве такое можно извлечь из простой гитары? Как голос далекого рога, как серебряный отсвет, разгорающийся в восточной части неба…

Радость моя, вот и все!
Боль умерла на рассвете,
В нежных перстах облаков…

Даже сквозь плащ я чувствую ногти Лоти, вцепившейся в мою руку. Следы останутся… А мне самой даже вцепиться не во что…
Китт, раскрыв рот, сидит на земле с головой, запрокинутой вверх, и слушает. Слушает — я поняла это по дрожи, охватившей меня — Смертную Печать Ветра, слушает альбу, какую не слагали и самой Адалль‑Фианне! И песня эта уравняла сейчас Китт, и благородную воительницу Лоти, одетую в алый бархат, и меня, студентку Академии Культур в Авиллоне, всю из себя насквозь интеллектуально изысканную… Без различия наших званий и знаний Он дарует нам крылья, и души наши парят в рассветном небе, а здесь, на земле, остались лишь оцепеневшие тела, не способные пошевелиться, пока не кончится колдовство…

Все для тебя в этот день —
Горы, и река, и травы,
Это утро — последний подарок земли,
Так прими его в вечность с собой!

«Плачь…»  Что еще и остается, услышав такое, как не плакать! Последнее скользящее движение пальцев по струнам — и тишина, бездонная, безбрежная… Я и Лоти — два соляных столпа, застывших в обнимку. А Китт вдруг вскакивает и ловко карабкается вверх по полуразрушенной стене, добирается до второго этажа — дальше нет опоры для ног…
— Лови!
Лугхад небрежно выхватывает из воздуха ветку цикория и, улыбаясь, подносит к лицу, словно желая вдохнуть неповторимый аромат… заррраза!
— Благодарю тебя, принцесса…
Лоти испуганно хватает меня за плащ, но я, отбросив чары, спокойно выхожу в пределы Его видимости. Китт, завидев Лоти в форме Рыцаря Залов, ойкает и на всякий случай исчезает в развалинах — у девчонок ее возраста не бывает лицензий на занятие древнейшим промыслом.
— А вот и я, — говорю я как ни в чем не бывало. — Прошу прощения, что заставила ждать меня всю ночь, но если бы не эта девушка, могла бы совсем не вернуться. Иди сюда, познакомлю с очень хорошим человеком.
В следующую секунду Лоти издает самый громкий вопль за сегодняшнее утро: Лугхад откладывает гитару и спокойно прыгает вниз с приличной высоты. Я уже успела привыкнуть к этой Его манере. Когда‑нибудь Он таки сломает себе ногу, даром что Нездешний, как кошка, всегда приземляется на лапы…
— Мой привет и поклон вам, госпожа, — произносит Он, оказавшись перед Лоти.
— Да озарит солнце твою удачу, Мастер Лугхад, — склоняется та перед ним. — Я Лотиа‑Изар Серид, воительница Залов Ночи, но… я тоже иногда слагаю песни. И хотя только от подруги твоей слышала я об обычаях братства, именуемого Орден Слова, но все же прошу тебя о радости стать твоей Ученицей, пока не встретится мне учитель моего Пути.
— По‑моему, она Растящая Кристалл, — поясняю я и добавляю с уже дежурной конспирацией: — Я, конечно, в этом не сильна, проверь лучше сам.
— Что ж, пойдем в дом, Лотиа‑Изар, — произносит Он, ничуть не удивившись. — Буду рад услышать, как поет моя гитара под твоими руками.
Я прячу злорадную ухмылку: гитара‑то осталась наверху, и, желая скрыть от меня ночную отключку (хотя что уж тут скрывать, емкость прекрасно видна с улицы), Он сам полезет за ней по ненадежной лестнице… Пить надо меньше! Древняя мудрость, но от того не менее верная…

«ОТНИМИ МОЕ СЕРДЦЕ У ТЕХ, КТО ПРИХОДИТ ИЗ СНОВ…» 

— Говори, Лиганор.
Ночь. Еще одна из многих бессонных ночей, проведенных мною подле Безумца. Как обычно, мы сидим на полу в зале, открытой в небо, и пламя одинокой свечи, стоящей меж нами, вздрагивает от наших голосов.
Каждый раз почти дословно повторяется этот наш диалог:
— Что говорить, Лугхад?
— Слова.
— Я… не умею… как надо…
— Все равно. Говори что хочешь, светлое, темное, чужое или даже свое — каким бы несовершенным ни было, говори как умеешь… Дай мне твой голос.
Я смотрю в небо. Сегодня луны нет. Две или три звезды поблескивают меж обгорелых балок.

И снова не будет света
В разрывах туч фиолетовых,
Заплачет осеннее небо
О тех, кого рядом нету
В ту ночь на излете лета.
И стены тонкими станут,
И звезды странного цвета
В забвенье, как в воду, канут.
Утихнут пустые споры —
И все мы иными станем,
И молча в окна заглянем,
Где свет одиноких фар
Дрожит на асфальте влажном,
И в том отголоске спора
Неважное станет важным…

Когда я Говорю, голос у меня очень меняется, струной дрожит в темноте, и я слушаю его отстраненно, словно Говорю не я, а кто‑то другой. Это мое Сплетение — старое‑престарое, в Ордене оно давно уже успело в классику войти. А если вещь постоянно на слуху, забываешь, что когда‑то сам ее сложил…

Так плакал осенний Город,
Струясь по ночной листве,
Стекая по мокрой траве,
И ветви вздыхают печально,
И в этом шелесте веток
Я слышала плач по лету…
А дождь бахромой хрустальной
Глаза фонарей закроет,
Слепые окна затянет —
И тайну ночь не откроет,
И снова меня обманет.
Тот дождь, напоенный светом,
Всю ночь мне в окно стучался —
Так Город прощался с летом.
Так Город со мной прощался.

— Хорошо… — Он откидывается на стену и закрывает глаза в бессилии наслаждения. Так мог бы сказать человек, завернувшийся в теплое одеяло после суток под проливным холодным дождем. Так говорят, когда под напором лекарства или магии целителя медленно отступает боль, уже успевшая стать привычной, но от того не менее нестерпимая…
— Хорошо… Тепло…
Сколько раз, проснувшись ночью от непонятной тревоги, я находила Его на разрушенных перекрытиях или на крыльце, с гитарой и полупустой бутылкой чего‑нибудь золотого или красного, а то и просто со свечой в руках, и взор устремлен ввысь, а движения губ складываются в страстное: «Я прошу, подари мне покой!»  Я подхожу, сажусь рядом, и мы молчим час, другой… А потом Он начинает петь, и в песне той исступленная мольба — нет, не ко мне, я здесь так просто, как олицетворение женщины вообще, и до моих чувств нет ему никакого дела… а к другой, непостижимо прекрасной, чувственно‑холодной, чье имя даже не Райнэя на самом‑то деле, а Черная Мэльд — невзаимная любовь. Та, что питается этими мольбами и находит высшее наслаждение в том, чтобы на них не отвечать… В такие ночи лунный свет кажется мне материальным воплощением Его тоски.
После третьей подобной ночи я поняла, что НИКОГДА в Него не влюблюсь. И не спрашивайте, почему — мне бы для себя это внятно определить… Порой я словно со стороны вижу в Нем — себя, свои, успевшие стать привычным мироощущением страдания по Флетчеру. И сразу делается так неловко — словно украла чужие Слова для выражения того, чего сама на самом деле уже не чувствую… Снова я взгляд тревожный свой буду прятать под звездным покрывалом — разве я многого не знала рядом с тобой, рядом с тобой… рядом с тобой… Видимость верности храня… 
Но, к счастью, иногда — теперь все чаще — бывают и другие ночи, когда Он зажигает свечу, берет мою руку в свои и приказывает: «Говори!» — словно хочет, чтобы я заглушила что‑то в Его душе звуками своего голоса. И я говорю, то взахлеб, то нараспев, не помня себя, не успевая облизывать сохнущие губы. В основном не свое. И чувствую, как Он впитывает Слова всей кожей, всей сущностью своей, как тепло очага, как прохладную воду среди июльского зноя — и радуюсь от сознания, что могу хоть что‑то, что нужна Ему здесь, сейчас и такая, какая есть. Потому что настанет день, и опять придет ночь — и снова Его будет томить это, непонятное… Ибо сказано: «nai гае mon dimir‑ulkva on karningol…» — «не утолить мне жажды до конца всего сущего…»
— Лугхад… Можно странный вопрос? Кто я для тебя?
— Завершение, — отвечает Он словно через силу. — Лилия огненная. Дуновение ветра в камере заключенного пожизненно. Но как женщина ты мне неинтересна, если ты это имеешь в виду. Нельзя спать со своей памятью.
А чего еще, спрашивается, можно было ожидать? Все и так давно понятно. Или надеялась — скажет‑таки: «Сестра»?
— Спать‑то как раз можно с кем угодно, — опять словно кто‑то за язык потянул! Сейчас опять придет в раздражение и будет не так уж неправ. — Вот только зачем?
— Действительно, зачем? — неожиданная улыбка расцветает на Его лице, — Ты ведь умеешь дарить наслаждение совсем другим путем.
— Через танец? — Боги мои, ну почему я все время забываю, что Он Нездешний?! Это же Он о со‑творении, которое для его расы было и будет превыше близости тел!
— И через танец в том числе… Еще Говори. Хочешь, попробуй прямо с ходу, импровизируй.
— Вот этого уж я совсем не умею. Это и не каждому Мастеру дано, а я — так, пытаюсь что‑то делать…
— У тебя обязательно должно получиться. А я тебя поддержу, — Он легко берет мои руки в свои. — Только не бойся, не зажимай свое пламя. Отрешись от всего, пусть мир струится сквозь тебя, как во время танца. Слова придут сами.
Тонкие сухие пальцы, ласковое тепло в моих стынущих ладонях…
— Рассвет золотые травы расчесывал гребнем ветра… — начинаю я нерешительно — и вдруг словно окно распахнулось: — Тебя позвала я с башни — вновь не было мне ответа. А в небе сплелись узором обрывки неспетых песен, и мне, белокрылой чайке, вдруг мир показался тесен…
Он улыбается, ободряя меня. Действительно потрясающе… Каков же Он в полной силе своей, если даже сейчас способен на такое? Нодди и то так не умеет, она хороший учитель, но чтобы вот так, словно общая кровеносная система… А Слово льется, как вино в бокал:
— Когда‑то меня учили — словами играть опасно, — но я выбирать не стану меж черным и темно‑красным. Мой меч — осока с болота, иного мне и не надо, и плащ мой соткан из пыли, и ты — не моя награда…
Надо будет попробовать так с Флетчером… Флетчер… Доведется ли теперь нам вообще сделать вместе хоть что‑нибудь? А главное — уверена ли я, что и в самом деле все еще хочу этого?
— Но ветви столетних сосен опять пожирает пламя — и значит, судьба нам снова встречаться в небе глазами. Пока не забыто Имя древнейшего Откровенья, тебе — или нам обоим — наш Бог дарует прощенье…
— А говорила, не сможешь, — кажется, Ему это доставило удовольствие не меньше, чем мне. — Кому это ты так красиво сказала?
— Да никому вообще‑то…
— Не пойми неправильно — я совсем не имел в виду себя… — настала Его очередь смутиться. — Но есть же у тебя там, откуда ты пришла, кто‑то, кто тебе не безразличен? Женщина с твоей внешностью и твоими способностями просто не может быть одна.
— Еще как может, — отвечаю я спокойно. — А это действительно — никому.
Самое смешное, что это правда. Разве что самую малость — Флетчеру, да и то лишь потому, что подумала о нем, когда ЭТО сквозь меня искало дорогу в мир…
— Лугхад… А ты когда‑нибудь уже пробовал с кем‑то… как со мной? — снова по‑дурацки получилось. Словно у любовника спрашиваю: «Я у тебя первая?» Ну человек я, что поделать, смертная! И для подобных таинств в нашем языке и слов‑то нет!
— Не спрашивай… Все равно не в моих силах ответить, — снова близко‑близко мерцающие тоской глаза, и пламя свечи начинает потрескивать. Я почти физически ощущаю Его боль от невозможности вспомнить.
Интересно, сколько Ему лет на самом деле? Хотя бы с точностью до века! Я все больше и больше утверждаюсь в мысли, что он старше Хозяина — значит, более двух тысяч…
— Oltro on‑raem na Gil‑ae‑Talli… — неожиданно срывается с Его губ. Я вздрагиваю, как пронзенная мечом, — еще ни разу в моем присутствии не заговаривал Он на Языке Служения. А фраза эта в переводе значит — «Дай мне Свет и Суть»! С нею обращаются к жрицам Андсиры перед свершением таинства!
— Что ты сказал?! — так и вскидываюсь я.
Он словно очнулся от сна.
— Разве я что‑то говорил?
— Говорил, — я безжалостно повторяю фразу.
— Разве? У меня в голове из «Литании» крутилось: «Шесть веков я взыскую любви…»  — а это словно в рифму сказалось, я даже не понимаю, что это значит… Честное слово, сам не знаю, откуда оно взялось!
Зато я прекрасно знаю. Ассоциативка сработала на мою импровизацию. Как там оно: «Пока не забылось Имя древнейшего Откровенья…» Черт, записать бы надо… пока не забылось! Пригодится ведь в дальнейшем.
Да уж… Сладко и страшно — быть чужой памятью… И не простого смертного — Нездешнего, позабывшего о том, что он Нездешний. Выпадало ли подобное хоть кому‑нибудь в мироздании?

«ДЛЯ ТОГО Я ПРИШЕЛ СЮДА ПЕТЬ И ПЛЯСАТЬ…» 

— Куда ты торопишься одна в столь поздний час, прекрасная?
Узенькая улочка старого города — не больше четырех шагов в ширину, глухие, без окон, стены из темно‑коричневого камня… Колодец и колодец, в двух шагах ничего не видать. На такой улочке прирежут, а ты даже не успеешь понять, что с тобой произошло. Так что если уж соизволили окликнуть — считай, полбеды позади.
— Ты даже не хочешь остановиться и побеседовать со мной?
От стены отделяется темноволосая кудрявая девушка, чем‑то похожая на Хейтиле, но значительно моложе. Кожаные штаны, безрукавка, отороченная мехом. К ноге ее жмется здоровенный пес, что‑то вроде помеси овчарки с лайкой.
Волчица. Степнячка.
— Мир тебе, добрая женщина, — отвечаю я на всякий случай, хотя у меня есть веские причины сомневаться в ее доброте. — Я возвращаюсь домой, за Сухое русло… и хотела бы попасть туда как можно скорее, ибо улицы ночного города страшат меня…
— И не без оснований, — молодая Волчица довольно бесцеремонно разглядывает меня. Хорошо, что моего лица не видно под покрывалом и оно не выдает испуга — а голос, слава богам, не дрожит. Черный шелковый плащ скрывает в темноте довольно много, но достаточно видеть его и покрывало, чтобы сделать выводы: горожанка из благородных, легкая добыча…
— Так что я буду очень благодарна тебе, добрая женщина, если ты не станешь задерживать меня в этом неприятном месте.
— Ну пока ты со мной, тебе ничего не грозит…
Ну‑ну. Скажи это кому‑нибудь другому. Как ни быстро убрала я руку под плащ, но Волчица наверняка успела разглядеть на моем большом пальце крупный кровавый рубин в массивной оправе из золота. Перстень этот сегодня вечером бросил нам с Лугхадом какой‑то лорд, пришедший в восхищение от того, что мы делали. И иду я, понятное дело, вовсе не домой — Крысиный квартал по эту сторону Сухого русла и много дальше от центра — а к некой надежной мадам, которая держит «приличное заведение» на улице Яххи и по совместительству дает деньги под заклад. Если я выручу за камень хотя бы две трети его настоящей стоимости, у меня появятся новые туфли взамен окончательно разбитых, у Лугхада — хоть одна нарядная тряпка, а кроме того, недели три на нашем столе будет мясо…
Если… Если только у меня не отберут его прямо сейчас. Видно же, что Волчица вышла на охоту…
— К тому же при мне нет ничего по‑настоящему ценного.
— Даже если это правда — ты молода и красива… звенящая браслетами в ночи! — по голосу слышно, как она усмехается. — Этого не скроешь никакой одеждой. И не поможет тебе ни твой кинжал, ни твое покрывало, если кто‑то пожелает иметь тебя своей рабыней.
Даже кинжал разглядела под плащом…
— Зачем ты говоришь мне это, дочь степей? Неужели ты думаешь, что я пошла бы одна по ночному городу, если бы у меня был выбор?
Воистину так — уж лучше влипнуть одной и магически отбиваться, чем нарваться вдвоем и засветиться до срока перед Лугхадом. Сам же Лугхад в ночной уличной драке — помощь невеликая, ему надо пальцы беречь. И днем в такие места не ходят — днем мадам спит, а работает ночью.
Молчание. Волчица размышляет, а пес у ее ног нетерпеливо ворчит.
— Ты нравишься мне, ночная странница, — говорит она наконец, и в голосе ее все то же легкое презрение кошки к мыши, с которой она играет. — Поэтому я приглашаю тебя быть гостьей в моем доме. Скоро должен вернуться мой брат, и я попрошу его проводить тебя.
— Я с радостью принимаю твое приглашение, — отвечаю я. По Волчьим законам, отказаться от гостеприимства и предложенной помощи — значит нанести хозяевам дома кровную обиду. Все горожане для них — низшие существа, и эта Волчица оказывает мне честь, снисходя до меня. Только я предпочла бы обойтись без подобной чести. Хотя бы потому, что уже успела сказать неправду про то, куда иду, а когда имеешь дело с Волками, это чревато.
Волчица хватает меня за руку, тем самым лишив возможности потихоньку снять и спрятать рубин, и тащит внутрь. Миновав пару неосвещенных коридоров, я оказываюсь в большой комнате без окон, но с несколькими дверями. Ярко горят свечи, пылает пламя очага, в котором на тонких стальных спицах жарится мясо. Ковры, статуэтки грубого литья, бронзовая посуда — все стильно и без излишней роскоши. У входа — стойка для оружия, на которую я, не дожидаясь напоминания, кладу кинжал. Волчица сопровождает это мое действие одобрительным взглядом — то ли ценит мое уважительное отношение к их обычаям, то ли радуется, что добыча сама лезет в пасть…
— Садись вон туда, на подушки, — она показывает в сторону очага. — Если хочешь, угощайся — бери мясо, на столике есть сладости, а в кувшине молоко.
Однако не бедно живут тутошние Волки — медовые лепешки, жженый сахар… Поблагодарив, беру одну из лепешек и начинаю есть, отламывая кусочки и обмакивая их в молоко.
— Разве покрывало не мешает тебе? — с подозрением смотрит в мою сторону Волчица. Нет уж, не дождешься. Сама же намекала мне по поводу продажи в рабство, а мне что‑то ощутимо неохота нарываться именно сейчас…
— Мешает, безусловно. Но ты же знаешь, что городские женщины из высшего сословия могут открывать лицо только у себя дома. Я уважаю ваши обычаи — уважай и ты наши.
Хорошо сказано — спокойно, но с достоинством. Глядишь, еще все обойдется…
С минуту Волчица рассматривает меня. Конечно, здесь рубиновый перстень уже никак не скроешь. Да и пресловутые браслеты на моих руках определенно действуют ей на нервы. А ведь они даже не серебряные — так, какой‑то сплав, дешевка… но уж больно красивая дешевка. Мутамнийская работа, я к ней всегда была неравнодушна. В Кармэле так не умеют. Вот и перстень этот дорогущий — камень без затей сточен кабошоном и оправа самая примитивная, вся ценность в весе. Хотя, должна признать, на руке Лугхада он выглядел на редкость эффектно.
— Кажется, брат стучит, — вскидывается Волчица. — Пойду открою, — и выскальзывает из комнаты, властно бросив псу: «Охраняй!» Псина укладывается поперек входа в комнату. Пока хозяйки нет, я отбрасываю покрывало и торопливо выхватываю из огня спицу с мясом — что бы там ни было, а упускать случай незачем, еще насижусь на каше да на подвальных грибах…
От входа доносятся голоса, но я не могу разобрать ни слова. Кажется, Волчица спорит с каким‑то мужчиной, а тот энергично не соглашается. Наконец я слышу ее приближающиеся шаги и снова торопливо закрываю лицо.
Волчица стоит на пороге и молчит, но все во мне так и сжалось: сейчас начнется…
— Ты действительно нравишься мне, женщина из города, — нарушает она молчание. — Хотя бы потому, что ты учтива, в отличие от большинства местной знати, и умеешь уважать чужие обычаи. Но, как это ни печально, ты все‑таки горожанка, forass, — это слово на своем языке она произносит с нескрываемым презрением. — А если городская женщина ночью идет по городу одна и не боится даже зайти в квартал, где живут Степные Волки, значит, она колдунья… — и неожиданно резко командует своему псу: — Взять!
…И снова все происходит почти помимо моей воли. Впрочем, меня за последние шесть лет уже столько раз пытались убить, что не мог не выработаться нений рефлекс. Спица из‑под мяса моментально оказывается в моих руках и встречает пса в прыжке. Рычание его сменилось жалобным стоном, и он рухнул на меня, так и не добравшись до моего горла. Насмерть — я уверена в этом, словно уже когда‑то (на охоте?) вот так ловила зверя на нож…
— Ай‑я! — пронзительный крик Волчицы. В следующий миг я уже выбралась из‑под убитого зверя и стою, выставив перед собой свое ненадежное оружие. Покрывало давно упало с моей головы, плащ распахнулся, открывая наряд, в котором я танцую…
— Ну держись, forass! — Волчица тоже успела схватить с оружейной стойки какой‑то частный случай штопора. — Ты дорого заплатишь мне за Лэрра!
— Так вот какова цена твоему гостеприимству! — я из последних сил пытаюсь выглядеть спокойной, но руки мои дрожат, и я ох как не уверена, что и второй раз сумею воспользоваться по назначению этой тыкалкой… — Моя вера не велит мне убивать без нужды, но следующую дырку я проделаю в тебе — в наказание за обман доверившегося.
Несколько секунд мы сжигаем друг друга взглядами — у кого раньше нервы сдадут…
— Что здесь происходит? А ну‑ка немедленно брось саблю, Хедра!
Волчица покорно роняет оружие, и лишь тогда я позволяю себе обернуться. Дверь за моей спиной распахнута, а в дверном проеме стоит немолодой уже… не Степной Волк, а прямо‑таки скандский морской пехотинец, этакий бронешкаф. Да и ростом выше меня на полторы головы, что для Волков весьма нетипично. Одет как знатный горожанин, в шелка стального цвета, но волосы честь по чести заплетены в две косы и в ухе золотая серьга болтается. В высшей степени колоритный персонаж…
— Лэрр когда‑то спас мне жизнь, — о голос Волчицы можно руки отморозить. — Эта forass убила его, значит, я должна взять жизнь за жизнь!
— Я убила, защищаясь, — твердо парирую я. — Потому, видят боги, на мне нет крови!
— Хедра, — произносит Волк в сером непререкаемым тоном, сурово и спокойно, — вижу, что дал тебе слишком много воли. Поэтому как дочь, покорная воле отца, ты завтра же соберешь свои вещи и вернешься домой, в кочевье Двуглавой горы.
— Но, отец…
— Молчать, когда говорит старший в роду! А с тобой я отправлю письмо твоей матери, в котором попрошу ее не затягивать с твоей свадьбой. Ты выросла из тех лет, когда я мог учить тебя плетью, но надеюсь, что твой будущий муж восполнит это упущение. Я сказал.
— Я приму любую кару, отец, — я отчетливо слышу, как Хедра скрежетнула зубами, — если ты объяснишь мне, в чем моя вина.
— А ты сама не знаешь? Ты осквернила наш очаг. Не приглашают в дом того, кого хотят ограбить и убить, и нельзя обмануть человека, который вкусил твоей пищи.
— Это законы Волков, отец. Она же — всего лишь forass!
— Но даже жизнь простой forass больше жизни собаки — эта же женщина не forass, она много выше обычной горожанки, — он поворачивается ко мне. — Госпожа Лигнор, прошу простить мою дочь за обиду, нанесенную тебе по неразумию.
— Лигнор? — переспрашивает Волчица с недоверием. — Отец, Лигнор — простая женщина, она бедна. Эта же, сам видишь, в атласном плаще и вся увешана драгоценностями. Она прятала свое лицо под покрывалом, как жены здешних вождей, и не хотела открыть его даже в нашем доме.
Сама знаю, что выгляжу вызывающе в этом черном шелке… Но воистину, в городе, где больше миллиона жителей, не обязан каждый знать в лицо Лигнор‑танцовщицу. Если я заявлюсь к мадам в своих обычных обносках и с рубином, она вполне способна кликнуть стражу и обвинить меня в воровстве, чтобы не платить денег. Или просто припугнуть меня этим и заплатить самую малость — действительно, откуда такая драгоценность у нищей уличной артистки?
Но всего этого я объяснять Волкам не собираюсь.
— Ты сильно просчиталась, Хедра, — только говорю я все так же спокойно. — За мои браслеты, ожерелье и головные подвески тебе не дали бы и одной золотой монеты — это не серебро. Впрочем, — добавляю я ядовито, — допускаю, что тебя ввела в заблуждение искусная работа мастеров Бурого Леса — такой ты наверняка прежде не видела. Что ты вообще знаешь обо мне, что так легко берешься судить?
— Хедра действительно ни разу не видела твоего танца, — подтверждает ее отец. — Но я — я был в «Багровой луне» в тот день, когда Безумец впервые играл для тебя и ты ушла с ним — и теперь уже никогда ни с кем не спутаю тебя, госпожа, — он поклонился.
— Но почему ты называешь меня госпожой? — спрашиваю я осторожно. — Я, как заметила твоя дочь, простая бедная женщина, ты же по положению равен здешним лордам…
— Я, Утугэль с Двуглавой горы, недаром вождь своего рода, — с достоинством отвечает Волк. — Мудрость вождя в том, чтобы каждому воздавать то, чего он стоит. Ты сказала — «на мне нет крови», — а теперь взгляни на свою одежду!
Я покорно смотрю. В пылу разбирательства я не обращала внимания на такие мелочи. Плащ и юбка должны быть залиты кровью пса — но они чисты и сухи, словно только что из стирки, хотя ковер у моих ног щедро разукрашен красным. Я трогаю полу плаща — и забытая алая капля скатывается по нему, как ртуть, как капелька дождя по полиэтилену — падает на ковер и тут же впитывается…
— Ты сказала — и стало по слову твоему, — звучит надо мною голос Утугэля. — Это ли не доказательство? Хедра, — он, словно спохватившись, оборачивается к дочери, — я слышал, Гурд уже вернулся. Иди к нему и позови его сюда.
— Да, отец, — она убегает, а Утугэль вынимает золотую серьгу из уха и протягивает мне.
— Это вира за оскорбление, нанесенное моей дочерью.
Вот это да! Да на деньги за это золото я Лугхада целиком из его линялого черного тряпья вытряхну!
— Да будут Луна и Великий Волк благосклонны к тебе за сей щедрый дар, Утугэль с Двуглавой горы…
— Рано благодаришь, — отмахивается он. — Вира — твое по праву, но помимо нее я действительно хочу сделать тебе кое‑какой подарок, — он снимает с полки маленькую яшмовую шкатулочку, открывает… Внутри на черном бархате лежит женская налобная подвеска: маленький, идеально круглый черный агат в простой серебряной оправе, окружающей его светлым ореолом.
— Надень это, госпожа… И всегда носи. Это не та вещь, которую можно продать.
— Она в самом деле хороша, — я креплю подвеску к своей цепочке через лоб, она мягко ложится меж бровей — и странная тень пробегает по лицу Утугэля… — Но что в ней такого особенного?
Вместо ответа Степной Волк подбирает с полу покрывало и снова закрывает мое лицо.
— Те, кого мы, Волки, зовем forass, что в переводе означает «скотина», до сих пор передают из уст в уста легенду о Королеве, некогда правившей этим городом, чьи глаза были всегда закрыты, но она видела… Якобы она покинула город и однажды снова вернется… И вот ты вернулась, и твои глаза открыты, ты зрячая — но еще не видишь. Спроси своего Безумца — он скажет тебе, что это за вещь, мне же позволь промолчать, госпожа.
В это время возвращается Хедра. Ее сопровождает юноша лет восемнадцати, очень похожий на Утугэля. Возможно, к его годам тоже станет бронешкафом, а не стройным стеблем, каков он сейчас.
— Гурд, сейчас ты пойдешь и проводишь домой госпожу Лигнор, чтобы этой ночью с ней более ничего не случилось.
— Но я сейчас еще не домой… — осмеливаюсь вставить я. — Мне надо еще заглянуть в одно место…
— Значит, проводишь до этого места, а потом домой. И если я узнаю, что с нею что‑то произошло, — вы ведь были в сговоре с Хедрой, да?
— Я отговаривал ее от этой затеи! — пылко возражает Гурд.
— Так вот, если я узнаю, что с нею что‑то произошло, — ты мне больше не сын. Хватит с меня того пятна на моей чести, в коем виновна твоя сестра.
— Ты сказал, отец, — мой долг повиноваться.
— Доброй дороги тебе, Лигнор. Удачи не желаю — таким, как ты, ее не желают, но просят ее у них.
— И этому дому счастья и света, — произношу я машинально и так же машинально вскидываю одну руку в благословении…
И снова улица, непроглядная темнота и колеблемое дыханием покрывало у лица. Но рядом с Гурдом ничего не страшно. Молодой Волк, гордый поручением, не снимает руки с рукояти меча. Мы даже не стесняемся говорить громко. Гурд в основном расспрашивает меня о жизни в Буром Лесу, приходится на ходу более‑менее правдоподобно сочинять…
— А что же вы там едите? В лесу ведь нельзя пасти баранов, и ячмень там не растет…
— Мясо мы добываем охотой. А хлеб меняем у вас на наши плоды и ягоды. В лесу ведь растут плодовые деревья и кусты. Откуда, как ты думаешь, вы берете вино? Из нашего винограда.
— Я один раз видел виноград, — вспоминает Гурд. — Это такие большие синие ягоды, как очень большая голубика, только сладкие…
— Вот‑вот, — прячу я улыбку под покрывалом, — они самые… А вот и то место, куда я шла. Подожди меня здесь, я недолго. На всякий случай: если услышишь боевой клич «хаййя!» — врывайся внутрь и круши все подряд…
…Мадам недоверчиво вертит перстень в руках.
— Нет, конечно же, не стекло, — напористо говорит она. — Я, и не утверждала, что стекло. Но, может быть, другой камень, более дешевый, чем рубин.
— А как это проверить?
— Сейчас — никак. Я не побегу через пять улиц за стариной Роэдом и не стану вытаскивать его из третьего сна или, того хуже, из объятий жены. Поэтому моя последняя цена — сто десять новым серебром, и ни руной больше.
— Ладно уж, по рукам, — по чести, цена этому рубину сто пятьдесят, я рассчитывала на сотню. Мадам придирчиво отсчитывает монеты, я быстро пересчитываю и ссыпаю в пояс. — И еще одна золотая вещица есть, приблизительно в ту же цену. Не посмотришь?
— Давай ее сюда.
Я достаю серьгу Утугэля. При виде ее у мадам перехватывает дыхание:
— Волчья вещь! Скажешь, и это к тебе попало честным путем?
— Вира за оскорбление, — небрежно отвечаю я. — Ну, сколько дашь?
— Погоди‑погоди! За какое такое оскорбление? Ты хочешь сказать, что Волк обошелся с тобой, горожанкой, по своим законам? Вот в это я никогда не поверю!
— А во что же ты поверишь? — меня начал раздражать этот торг. Гурд на улице небось уже замерз, в одной‑то безрукавке, да и Лугхад дома заждался… — В то, что краденое?
— Да нет, и это на правду не похоже. Такие, как ты, не крадут, в шелках да серебре…
Трать‑тарарать, дался им всем этот шелк! Достали! Между прочим, как раз крадут. Одних только колец на моем счету три штуки, правда, с прилавков, а не у ближних своих, и не в Кармэле…
— Да и попробуй укради у Волка! Скорее всего, сам подарил, в благодарность за славную ночь…
— Думай, что хочешь, — перебиваю я мадам. — Моя цена, с учетом того, что Роэд все равно ее переплавит, — сто двадцать рун. Назови свою цену.
— А звездочку‑алмазочку с неба не хочешь? — взвивается мадам. — Сто двадцать! Если ты такая удачливая, что даже в Волчьих постелях валяешься, не обеднеешь и на семидесяти пяти.
— Слушай, почтенная пожилая леди, ты и так уже сунула в карман верных пятьдесят рун за перстень! Последняя цена — сто десять, ну ладно, сто пять. Не буди во мне желание крикнуть «хаййя!» и на деле показать, в каких я отношениях с Волками! Дороже ведь обойдется.
— Да кто ты вообще такая?!
Шальная мысль закрадывается в мою голову. Я мало что поняла из объяснений Утугэля, но вроде бы та штучка, которая качается на моем лбу, есть какой‑то священный символ для живущих в Кармэле… А я не из тех, кто получает удовольствие от торга, не было, видать, купцов среди моих предков.
Я аккуратно откидываю покрывало.
— Кто я такая? — переспрашиваю я. — Смотри, ты должна меня узнать.
Эффект превосходит все мыслимое: мадам становится абсолютно бесцветной даже под слоем краски, с губ ее невольно срывается: «Нет… Не может быть…»
— Ну что, будем и дальше торговаться? — тороплю я. — Или сойдемся на моей цене?
Трясущимися руками мадам вынимает кошелек.
— Сто… сто десять… Ваши сто двадцать, госпожа. И… еще сорок за перстень.
Я уже не пересчитываю, не веря удаче. Сложив и это в пояс, поворачиваюсь к зеркалу, желая поправить покрывало…
…и вижу в нем то лицо, что когда‑то отражалось в зеркальном водовороте Круга Света. Те же точеные черты с налетом вечности, изумрудные глаза… и бледное зеленое пламя, окружающее черный агат.
Ай да Утугэль! Это значит, носящая эту подвеску любому видна в истинном облике? Ну, Волчара, не понимаю, почему ты до сих пор не шаман! Или… каковы же ваши шаманы, если простые Волки умеют ТАК смотреть!
— Мы в расчете, — говорю я как можно холодней и тороплюсь покинуть сцену. Уже по дороге, под поспешно наброшенным покрывалом, отцепляю подвеску и зажимаю в кулаке. Хватит с меня на сегодня локальных чудес…
— …Что так долго?
Лугхад сидит на крыльце и любуется звездами. Гитара, как всегда, рядом.
— Сам знаешь — у меня ничего не делается просто. На этот раз вышли… э‑э… танцы с Волками.
— Сколько дали?
— Не вдаваясь в подробности — двести семьдесят новыми.
— Не бывает, — Он откидывает голову назад, волосы волной стекают с плеч. — Да, на такие деньги можно и прикид…
Совершенно не удивился. Ничего, это поправимо…
— Смотри, — я осторожно кладу Ему на ладонь Утугэлеву подвеску. — Подарили. Без объяснений. Сказали, ты все знаешь.
— Кто подарил?! — Его равнодушия как не бывало, даже, кажется, глаза начали светиться в темноте.
— Опять же если без подробностей — один Волк постмолодого возраста.
— Тогда еще ничего, — Он переводит дух. — Это знак Черной Луны. Очень сильная вещь… и небезопасная. Тебе лучше никогда его не носить.
Даже так?
— А можно подробнее, Лугхад?
— Не сейчас. Если честно, у меня уже слипаются глаза. Завтра утром, идет?
— Завтра так завтра, — соглашаюсь я. — Я тоже ужасно хочу уткнуться в подушку…

Терцет III
УТЕШЕНИЕ ДУХА

«И СКРЫЛИСЬ ОТ ВЗОРА БОГОВ…» 

ОТЛИЧНЫЙ ДЕНЕК
СЕГОДНЯ У НАС…

Двадцать шестое августа.
День святой Элеонор Гинтаринской.
День Благодарения.
И мой день рождения.
В этот день я просыпаюсь рано утром. Тишина. Лугхад разметался волосами по подушке и улыбается во сне. Чтобы не ранить эту хрупкость утра, я двигаюсь почти бесшумно, и ведро не гремит в моих руках, когда я беру его и отправляюсь за водой.
Утренний холодок осторожно трогает мои обнаженные плечи, тонкой струйкой втекает под одежду. Небо затянуто жемчужным покровом, солнца нет, но и дождя, судя по всему, не предвидится… Тихо в мире. Бодрствую я одна. Кармэль еще не скоро проснется — сегодня можно, сегодня праздник. Никто не увидит, как я беру воду из колодца, который пересох не один десяток лет назад.
Вокруг колодца разрослась пышная крапива выше человеческого роста. Когда я только‑только появилась здесь, она была маленькая, чахлая и пребольно жглась — станешь тут злобной, когда тебя то и дело подчистую обдирают на щи! Спасибо ей — ведь у меня нет власти над водой, и оживить колодец не в моих силах, однако… достаточно было моего появления, чтобы крапива буквально обрела вторую жизнь. Родню почуяла… А уж как ей удалось воду притянуть, я и по сей день не знаю. Знаю только, что днем колодец по‑прежнему сух, да и ночью вода вроде как для одной меня (Лугхад не в счет, он к колодцу не ходит).
Им виднее, здесь решаю не я. Неизвестно ведь, отчего из колодца ушла вода — обиделась на здешних или действительно здесь ее так мало, что дай‑то боги нам с Безумцем напиться…
Ныряю в крапиву с головой — она тут же радостно стряхивает на меня всю накопленную за ночь росу… (С этим я родилась — еще в раннем детстве спокойно рвала зеленую злюку, как травку‑лебеду, даже жевала, а на потрясенные возгласы отвечала с хитринкой в глазах: «А она меня знает, вот и не кусается…» Я — это она, и она — это я, недаром я зовусь Аргиноль. И обе мы — Зеленое Пламя.) Налегая на ворот, с усилием вытягиваю из колодца ведро, полное на две трети, — больше мне просто не удержать. И, не умея терпеть, пью прямо из ведра, поставленного на край, и пригоршнями бросаю в лицо чистую холодную воду. Видели бы меня сейчас матушка Маллен или Китт — без сомнения, приняли бы за колдунью. И были бы абсолютно правы…
Ну как я могу объяснить вам, что такое мой Месяц Безумия? Laig Naor. В переводе с Языка Служения — Зеленое Пламя. Та единственная вещь, что отличает женщину от девы, — так учила меня Лайгалдэ. О, я много раз видала, как, озаренные этим пламенем, волшебно изменяются лица мужчин…
Было время, когда и я принимала сладостный огонь мимолетного желания за Зеленое Пламя. Но — это совсем иное, не жажда наслаждения, но пламя на алтаре фанатичного служения Жизни… Для тех, кто этого не чувствует, понятнее объяснить не могу.
Ключевое слово тут — «готовность». Под поцелуями солнечных лучей пробуждается самая сущность земли, и она тянется к солнцу в ответной ласке — ветвями деревьев и побегами трав, и крыльями птиц, поднявшихся в синеву, и устремленными к небу в беспричинной радости людскими взглядами. И когда в природе загорается Зеленое Пламя, мы не говорим более о весне, но называем это: «Лето пришло».
Я люблю эту пору, как и все живущие, но не она период моей наивысшей силы. Мое время приходит в августе, когда земля утомлена солнцем. Воздух тягуч, и тяжесть золота оседает на губах и веках. Пора усталости, пора отдыха — в это время природа сравнима только с женщиной после страстной ночи, как в индийской поэзии, когда она лежит на плоской крыше своего дома, а любимый показывает ей на небо: «Видишь? Это Большая Медведица, это Кассиопея, а вон там — Полярная звезда».
Вы видели, сколько звезд летит к земле августовскими ночами, чтобы ни одна пара на плоской крыше не осталась обделенной?
В эти дни Зеленое Пламя горит в природе как никогда ровно и сильно. Это время отдачи, время плодов — выполнен извечный долг по поддержанию и возобновлению жизни, и не весенняя искрометная радость — удовлетворенное счастье переносит нас из августа в сентябрь.
Но законы стихии Жизни суровы, и один из них — вечное обновление. «Цветы, что отцвели, не должны омрачать взор, и их сжигают»… И после того, как плоды собраны, Зеленое Пламя достигает своей наивысшей силы, и в неистовстве своем делается просто пламенем, и пожирает ту, что теперь свободна от долга — и в лесах и парках загораются костры золотой листвы. Пламя, очищающее и обновляющее, вечное прекрасное самосожжение во имя Жизни — собственная жизнь, как последняя жертва, какую только можно еще принести служению.
И тогда я, слитая с природой в единое целое, добровольно избравшая непокой и вечные перемены своим счастьем, обретаю свою полную силу, но теряю равновесие до тех пор, пока не догорит пламя осени. И, как и все вокруг, напрасно жду, что дожди погасят этот огонь до срока. Как пьяная или безумная, брожу я по лесам и городским улицам, пью мир, захлебываясь, шепча строки своих и чужих Слов: «Я знаю только, что горю и, видимо, сгорю…» Где и когда найдется равный по этому яростному накалу — мне, рожденной в самом средоточии Зеленого Пламени и избранной им в служительницы?! Разве что Он, Безумец, да еще те двое, что возжигают пламя Синее и Лиловое…
Но тише, тише… Уже конец октября, догорают костры, последние угли умирают в россыпях холодного пепла — и над миром воцаряется Тишина. Земля‑Андсира, что вечно воздевает руки в мольбе за своих детей, опускает их обессилено. Медленно, медленно сковывает ее оцепенение смерти или сна — земля становится Камнем, а мир делается особенно уязвим для зла. Солнце входит в знак Скорпиона…
Будьте осторожны в эти торжественные дни — разве вы не видели, как горит над Городом Черная Свеча?! Багровое Око, звезда Антарес, таится в солнечных лучах, и молитва не покидает губ служительницы Зеленого Камня, той, что рождена в Опалии, — я же делаюсь более не властна…
Это — то, что люди называют силой вещей, и обо всем этом сказано в книгах, хранящихся в Башне Теней. Правда, немногие из простых смертных читали их…

Когда я возвращаюсь домой с полным ведром, Лугхад уже не спит. И вид у него совсем не такой раздраженный, как обычно спросонья.
— Лугхад, — говорю я ему, разжигая очаг, как всегда, простым прикосновением. — Сегодня мой день рождения.
— Что? — не понимает Он. Ну да, в Кармэле ведь никто ничего подобного не празднует, да и раньше, будучи Нездешним, Он мог не обращать внимания на подобный обычай смертных…
— Я родилась в этот день двадцать три года назад, — поясняю я. На самом деле не двадцать три, больше. В разных Сутях время течет с разной скоростью, я давно не пытаюсь вычислить, сколько прожила чисто субъективно, и считаю по времени Авиллона. — У нас такой день принято отмечать как праздник.
— Сегодня и так праздник, — Он поворачивается ко мне, и кажется, что глаза Его слегка светятся. — Восьмое сентября, День Осенней Луны.
— Волчий праздник, — передергиваю я плечами. — Странно, что Райнэя не запретила и его.
— На Волчьих клыках начертана судьба Каэр Мэйла. Запрети Каменное Сердце этот праздник — и последствия непредсказуемы. Все равно ничего особенного не бывает — пьянка да гуляния с драками… Сама же знаешь, люди здесь не умеют радоваться.
— А ты помнишь День Благодарения в Авиллоне? — спрашиваю я и боюсь снова услышать: «Нет… не знаю…»
— Ты знаешь, — отвечает Он после паузы, — наверное, помню, только не в Авиллоне, а где‑то в маленьком городке. Помню площадь, и на ней всякие развлечения — карусель, стрельба из лука, выставка кошек… Дети, и музыка играет, и конечно, уличные артисты — как мы с тобой…
— Вот именно, — я помешиваю кашу с обрезками мяса, чтоб не пригорела. — Мы с тобой. Одни на весь Кармэль. Висару и Даммис после гибели Иэна нос на улицу боятся высунуть. А если Лоти попробует петь на площади — сам понимаешь, чем это кончится…
— Значит, придется вдвоем, — говорит Он спокойно, в первый момент до меня даже не доходит.
— О чем ты?
— Я говорю, придется нам устраивать им праздник вдвоем, — как ни в чем не бывало Он зачерпывает кашу из миски. — Просто покажем им, как это должно быть на самом деле.
— Ты это серьезно? — я не верю ушам своим, я готова кинуться Ему на шею: услышать такое от Лугхада!
— А почему бы и нет? Это наша работа. И потом, тебе ведь сегодня тоже полагается праздник…
И в этот самый момент раздается стук в дверь, и мы слышим голос Лоти:
— К вам можно?
— Заходи, заходи! — радостно отзываюсь я. — Ты чего сегодня так рано?
— Сегодня День Осенней Луны. Вечером все Рыцари в Алом дежурят в Залах, вот я и забежала с утра пораньше…
На Рыцаря в Алом Лоти сейчас совсем не похожа — вместо форменного камзола на ней серо‑голубое одеяние длиной до колен, а на ногах какие‑то полуразвалившиеся башмаки. Ни к чему привлекать ненужное внимание — хороша была бы воительница из личной охраны Райни, по‑дружески пьющая чай с двумя оборванцами из Крысиного квартала, да еще называющая одного из них учителем!
С того самого дня, как я надела на нее венец Адалль‑Фианны, попутно наделив Истинным Именем и личным образным рядом, Лоти сделалась у нас частой и желанной гостьей. Пока я занимаюсь извечными женскими делами — штопкой‑готовкой‑стиркой, Лугхад ставит ей пальцы. Делает Он это без малейшего снисхождения, то и дело обрывает, казалось бы, совсем неплохую игру жестким ударом по струнам, а то и по рукам ученицы. Но Лоти терпелива, и сейчас Луг уже считает ее владение гитарой достойным ее же текстов.
А потом Лоти присаживается ко мне, помогая чистить грибы или перебирать крупу, и я сменяю Лугхада в роли учителя. Конечно, я не Растящая Кристалл и могу дать своей ученице не так уж много — какие‑то основные принципы построения и эффекты, да познакомить ее как следует со Словами всех трех Путей, благо память у меня неисчерпаемая. Напеваю, а сердце то и дело сжимается — Лоти безумно нравятся творения Флетчера, и самая заветная ее мечта — стать его Подмастерьем…
Естественно, никаких денег мы за эти уроки не берем, но Лоти ничего не хочет даром и потому каждый раз приносит что‑то съестное. Вот и сейчас она поставила у стены вместительную корзину, а в ней — помидоры, капуста, лук, мята. За один такой помидор Китт с Яртом проползут из конца в конец все мироздание — свежие овощи в Кармэле берутся неизвестно откуда и доступны только знати. А еще в корзине огромный каравай хлеба, какой пекут в Залах, и две бутылки вина — тоже явно не кислятина из ближнего трактира.
— С праздником тебя, Лотиа‑Изар, — чуть улыбается Лугхад.
— И вас с праздником, хоть вы и не из степи, — ответно улыбается Лоти. — Вы ведь по‑своему, но тоже взыскуете милостей Владычицы Ночи.
— А у нас сегодня двойной праздник, — ни с того ни с сего говорит Лугхад. — У Лиганор день рождения.
— Правда? Я и не знала… — Лоти смущается. — Поздравляю! Жалко, сметаны не удалось достать, а то как раз бы к праздничному салату…
Я хочу сказать: «Да стоит ли вообще отмечать…» — и не произношу ни слова, ибо в этот момент внезапная идея молнией сверкнула в моей голове.
Август. (Здесь, правда, уже сентябрь, но дело лишь в разнице между календарями Авиллона и Кармэля.) Время Laig Naor. Солнце в знаке Девы. Начало моего Месяца Безумия.
Призывающий Андсиру Справедливую или Тиммалу‑танцовщицу, Фарну Мать Богинь или Осеннюю Луну, жену Великого Волка — меня призывает он в День Благодарения, ибо по‑особому причастна я мирозданию в эти дни. И неизмеримо возрастает дарованная мне сила…
Рискнуть?
— Да, сегодня будет праздник! — произношу я, невольно взяв тон, которым изрекала свои пророчества незабвенная Ирма диа Алиманд. — Сперва для нас, а потом и для всех! Но сначала все‑таки для нас!
Лоти и Лугхад смотрят на меня с абсолютно одинаковым изумлением. А я спокойно отсыпаю соли в чистую тряпочку и кладу ее в корзину с едой, затем туда же отправляется большой нож и все три наших с Безумцем чашки…
— Лоти, бери корзину. А ты, Лугхад, хватай гитару и старый плащ не забудь. И полезайте за мной на крышу.
— Что ты задумала? — во взгляде Безумца тревога, но он выполняет мои распоряжения.
— Сейчас поймешь, — отмахиваюсь я, я уже сосредоточена на выполнении предстоящего… — Лезьте!
С нашей крыши далеко видать. Над пробуждающимся городом висит тонкое покрывало осеннего марева, воздух дымно свеж.
— Возьмите меня за руки, — приказываю я Лоти и Лугхаду и становлюсь лицом к краю крыши.
Так… Я не хочу ничего сверхъестественного. Бурый Лес нагорий, из которого я якобы пришла, это вроде бы даже в этой Сути. И конечно же, осень уже вступила туда. И наверняка там найдется совершенно безлюдное местечко, но не в самой глухомани, а где‑нибудь на опушке, и обязательно речка или озеро поблизости…
—…светлый прозрачный лес, уже одетый в золото, большая поляна у воды, в выемке меж двух холмов, — шепчу я себе под нос, — заброшенная дорога…
И, звонко и отчетливо, словно разрывая ткань, на которой нарисован мир вокруг нас:
— Вижу Цель!!!
И делаю шаг с крыши, увлекая за собой Лугхада и Лоти… и на втором шаге чувствую, как подается под моими ногами трава, уже начавшая желтеть. А впереди расступаются деревья, и озеро сверкает на солнце — куда до него моей искрящейся рубашке…
— Получилось, — выдыхаю я, роняя руки тех, кого провела за собой. — Луг, Лоти, я разомкнула пространство!
— Где мы? — Лоти испуганно озирается по сторонам — до этого ей приходилось видеть деревья лишь в задушенном городом парке Кармэля.
— В лесу! — радостно восклицаю я. — В осеннем лесу, и вое остальное нас не волнует до самого вечера! Праздновать так праздновать!

— …Если бы ты мне не сказала, я бы даже подумать не могла, что это — тоже грибы! — Лоти с каким‑то детским восторгом держит в руках лисички, похожие на диковинные нежно‑оранжевые цветы, и трепетно вдыхает их аромат. — Они ведь даже по запаху не похожи на то, что растет в городе! Городские грибы пахнут плесенью, а эти… это лучше лимонной мяты!
Знать Кармэля презирает подвальные грибы — основную пищу населения бедных кварталов. И между прочим, совершенно зря — по вкусу они мало чем уступают лесным. Но Лоти все равно никогда в это не поверит. Она попала в сказку, и все, что есть в этом лесу, преисполнено для нее особой благодати.
Я деловито срезаю опята, желтым крошевом усыпавшие старый пень, и ссыпаю их в подставленный подол Лотиной рубахи. А в капюшоне за ее плечами лежат младшие сестренки тех лисичек, которые она так восторженно нюхает.
— Пожалуй, хватит. На жаренку мы набрали, больше втроем не съесть. Не забывай, у нас, спасибо Лугу, еще форель имеется…
— А с собой?
— Ну… не будем жадничать.
Я спускаюсь с холма на заброшенную, заросшую травой дорогу, что вливается в поляну у озера, как река, и шаги мои легки. Лоти осторожно спускается за мной, боясь рассыпать грибы.
Только сейчас начинаю осознавать, что повседневность трижды проклятого Города, в который нет дорог, лежала на моих плечах свинцовой тяжестью, и лишь здесь эта тяжесть спала… Ветра мне недоставало, пьянящего ветра, что поет в ветвях деревьев и веет в лицо нежной горечью горящих листьев…
У воды лес редеет, от березовых стволов светло. Громадная старая ива изогнула мощный ствол низко над водой, и на стволе этом сидит Лугхад с гитарой в руках. У большого камня уже горит веселый костер из сушняка…
— Лоти, клади грибы в миску и иди мой, — командую я. — Только тщательнее, потому что чистить их мы не будем. А я пока займусь форелью.
— А когда кончишь помогать Лиганор, иди сюда, — подает голос Лугхад. — Продолжим занятия…

…РЕШАЮЩИЙ СРОК,
РЕШАЮЩИЙ ЧАС…

…Солнце перевалило за полдень. Давно съедены и грибы, и часть Лотиных припасов. Форель, обмазанная глиной и замысловато начиненная, томится на углях. Сказать по правде, я ни разу в жизни не готовила ничего подобного — только слыхала от Сиомбар, и потому немного беспокоюсь за результат своих кулинарных изысканий. Впрочем, на травке, да под вино из погребов лорда Ниххата, да жителями Кармэля, не избалованными подобной роскошью…
Лоти, как солнцелюбивая ящерица, взобралась на нагретый камень и теперь, полулежа, наигрывает некую Волчью песенку про изъян, который невозможно прикрыть алым камзолом Рыцаря Залов, и лучше надеть кольчугу и всласть погулять в степи — тогда тебя будут считать настоящим мужчиной… А я сижу в тени камня и плету венок из кленовых листьев с тайным намерением надеть его на голову Лугхада.
Он появляется меж березовыми стволами неожиданно и чарующе, как и положено Нездешнему. Мы, смертные, привыкаем к ним в городах, почитая за равных себе, но поистине лишь в лесу можно осознать глубину пропасти между нами и ними. Медленная величавая поступь, серо‑бирюзовые глаза, словно раскрытые в изумлении красотой мира, темное пламя волос… а плащ Его, эта темно‑серая с прозеленью старая тряпка, неожиданно оказался точно такого же цвета, как мрачноватая хвоя одинокой ели, привольно раскинувшей лапы у края поляны. Король лесов, под чьими ногами опавшая листва превращается в златотканый ковер…
Райнэя убила в Нем Камень! — приходит внезапное осознание. Убила, потому что не могла позволить Ему стать соперником во власти! Но свято место пусто не бывает, а на место Камня может прийти только Огонь. И Он научился творить этим Огнем ничуть не хуже меня или моего Лорда! А значит, пора, что стоит сейчас, принадлежит не только мне, но и Ему…
В сложенных ладонях Он что‑то несет и тихо шепчет над своей драгоценностью на незнакомом мне языке — не понимаю слов, а считывать не смею. Он подходит ко мне — я невольно встаю, словно приветствуя Его, и вижу, что в Его ладонях лежит маленькая гроздь рябины, несколько ягод и тонко вырезанный розоватый листок, и еще два совсем крошечных кленовых листика, светящихся, как два солнышка…
— Лотиа‑Изар сказала — на день рождения положено дарить подарки, — говорит Он тихо, и я поражаюсь — никогда раньше не звучал Его голос ТАК. Медленно Он смыкает ладони и простирает руки перед собой…

Творящая торжественный обряд,
Как Жизнь желанна, как Огонь опасна,
Вплетаешь ты в свой праздничный наряд
Зеленый, золотой, багряно‑красный.

Что это? Это — обо мне? Зеленый, золотой… Ему бы такой наряд, не мне — все краски осени! В сочетании с Его темно‑рыжими волосами это смотрелось бы просто не знаю как!

Как свечи, эти листья догорят,
Но верю — гибель будет не напрасной.
Смотрел я — и нашел тебя прекрасной,
Сестра моя, я твой безумный брат.

Дыхание мое замирает… Сонет. Когда‑то ходили легенды о сонетах‑Сплетениях Безумца…

Огонь и Жизнь, как лист и гроздь рябины!
За танец твой, что силу излучает,
Лишь малым одарить тебя дано…

Ладони Его раскрываются неотвратимо, как бутон розы…

Так пусть не золото тебя венчает,
Но камень, в коем слиты воедино
И лета мед, и осени вино!

Вместо даров леса в Его ладонях — двойной гребень, по форме совсем такой, как тот, что я бросила в «Багровой луне» — но не золотой, а из чего‑то, похожего на янтарь, одновременно рубиновый, медово‑золотой и коричневый. Спинка его выточена в форме кленового листа, а широкие изогнутые зубья так похожи на пальцы листа рябины…
Я смотрю на это чудо, ошеломленная, не в силах поверить — и Он касается моих волос, легко закручивает, словно делал это не раз, и прихватывает гребнем, как венцом.
— Хиара хо танн, Лиганор…
Снова Высокая Речь. Как только Он умудрился не забыть ее?
Улыбка сверкает на Его лице — совсем не похожая на хорошо знакомое мне дрожание губ. Я, не отрываясь, смотрю в огромные светлые глаза и всей кожей ощущаю, как что‑то сдвигается на земле и в небесах, и откуда‑то из глубин неотвратимо надвигается знание…
— Господин мой, — говорю и не узнаю своего голоса, — такие подарки требуют ответного дара.
Лихорадочный вдох, как перед прыжком в воду, — я еще не знаю, что это будет, но оно уже здесь, у порога!

Не зная времени ветра,
Не веря в огонь весны,
Сжимать в руке до рассвета
Клинок холодной войны,
И взглядом лаская небо,
Угадывать на земле
Твой Город Огня и Снега
В летящем встречном стекле,
Надеть любимое платье
И молча шептать домам
Рождественское заклятье,
Где город, ночь и зима,
Забрать свою долю сказки,
Уйти, убежать, не быть —
Но след серебряной краски
На веках уже не смыть,
И снова взор мой усталый
Измерит звездную высь…
Безумие в черном и алом,
Помедли! Остановись!

Слова слетают с языка раньше, чем рождаются в сознании. Я не знаю, о чем это, но есть что‑то, что знает лучше меня, и это тоже — я, и голос мой отчаянно дрожит, но так же властно звонок и чист, как и у Него…

…Лавина волос в цвет меди
И пальцы, сбитые в кровь.
«Сегодня мы с моей леди
Поем в переходе метро».

Миг тишины грозит убить всех троих, он как перетянутая струна, как хрустальная чаша — и тогда приходит Имя. Коснувшийся янтаря… нет, не так — Янтарное касание! Дарующий жизнь прикосновением…
Рука моя ложится на Его плечо, как королевский меч.
— Встань с колен, Гитранн Лугнэал, Магистр на Пути Ткущих Узор! Властью, данной мне Той, что превыше безумия и тьмы, приказываю тебе вспомнить все! Будь тем, кем ты должен быть!
Секунда, другая… и вдруг лицо Его неуловимо дрогнуло. На меня взглянули пронзительно‑яркие глаза без белков.
— Ты хорошо обученный Мастер моего Пути. И ты очень ловко скрывала это все время — но почему?!
…И словно выпал стержень, державший меня последние пять минут. Я снова стала только Эленд.
— Я не Мастер, — шепчу я как во сне. — Я не получила Мастерский Символ с третьей попытки.
— А это, по‑твоему, что такое? — Он довольно непочтительно рванул меня за мое любимое серебряное ожерелье, и подвески прозвенели тонко и жалобно. — Зачем ты притворяешься даже сейчас?
И лишь тогда я вспоминаю, как в загадочном полумраке Зала Магистров полупризрачная рука Линтара скользила по моему горлу и играла подвесками этого самого ожерелья…
— Я не притворяюсь, Магистр Гитранн, — говорю я уверенно. — Я действительно с Пути Ткущих Узор, но Мастером сделал меня ты секунду назад. Я выдержала испытание Ливарка и исполнила свой обет, записанный на скрижалях мироздания. В твоем присутствии было сказано Слово, Возвращающее Суть, и ты, по праву одного из основателей Ордена, вдохнул силу в серебро и камни.
— Aen ye‑o jthalet, — произносит Он машинально, и снова между нами на секунду повисает молчание. — А теперь еще раз скажи, кто ты, но на этот раз все до конца.
— Я Огонь, — отвечаю я. — Пятая ученица Лайгалдэ. Кое‑кто уже называет меня Жрицей Танцовщицей, хотя я пока не прошла инициации.
— Королева, — выдыхает он благоговейно. — И ведь я сразу это почувствовал, только не умел понять… Разве под силу простой ведьме все то, что ты творила?
В этот миг я уголком глаза замечаю Лоти. Выражение ее лица описанию просто не поддается, она смотрит на меня, как на… воздержусь от богохульных сравнений.
— Лоти, — произношу я умоляющим голосом, — у меня есть нездоровое подозрение, что от форели вот‑вот останутся одни угольки.
— Госпожа, — тихо выговаривает она.
— Да трать‑тарарать! Запомни хорошенько: то, что сейчас сделала я, под силу любому, кто достаточно обучен и не служит Тени. И если ты еще раз обратишься ко мне, как… как к Райнэе, я всерьез обижусь! А теперь идемте, будем есть форель и пить вино!
— О да, — кивает Лугхад, — вино сейчас будет как никогда кстати.

…ЧАСЫ В КРЕПОСТИ
БЬЮТ БЕЗ ПЯТИ…

— Нет, не так. Ни в коем случае не в эту жестянку, — Лугхад решительно вынимает чашку из моих рук и отбрасывает прочь. — Подставляй ладони!
Никогда прежде не видела я Его таким — и не могу не подчиниться. Складываю ладони ковшиком, и темное вино из погребов Ниххата течет в них тонкой осторожной струйкой. Почему‑то мне показалось, что в моих руках оно должно стать похожим на кровь, но ничуть не бывало. Я уже тянусь поднести ладони ко рту, но Лугхад мягко, чтобы не расплескать, перехватывает мои руки:
— Не торопись… Ты что, не знаешь обряда?
— Какого обряда? — переспрашиваю я в недоумении.
— Значит, не знаешь… Впрочем, за шесть веков он наверняка забылся — у недолго живущих и память недолгая.
С этими словами Он опускается передо мной на колени — потрясающе красивое, плавное движение — и припадает губами к моим ладоням, одновременно пригубляя вино и целуя мне пальцы. Я настолько поражена происходящим, что боюсь пошевелиться.
— Вино из рук Осенней Луны… Теперь пей ты, Лотиа‑Изар, — Он поднимается, уступая место Лоти. Та занимает его место и долго примеривается, прежде чем отхлебнуть — догадываюсь, насколько неудобно пить из такого положения.
— Никогда бы не подумал, что возложу корону на голову новой Королеве, пусть даже и в беспамятстве… — не пойму, произнес Он это вслух или я уже читаю Его мысли. — Пей, Лиганор, твои ладони — лучшая чаша. Сегодня твоя коронация… Пусть никогда не сотрется этот день ни из нашей памяти, ни из твоей.
Вино чуть горчит от привкуса добавленных в него степных трав. Я пью очень осторожно, боясь уронить на одежду хоть каплю, а Лоти и Лугхад смотрят на меня — она почтительно, Он с легкой улыбкой.
Ладони после вина ужасно липкие, и я, переглянувшись с Ним — все‑таки именно Он затеял этот дивный обряд, — встаю и иду к воде, ополоснуть руки. Слышу, как за моей спиной Лоти негромко спрашивает:
— Мы весь вечер будем пить… вот так?
— Зачем же? — отвечает Он, и я замираю, слыша в Его голосе смеющиеся переливы, которых не было раньше. — Это было причастие, а теперь можно и из чашек…

— Я надеялся, что сумею выбраться — но я не знал здешних силовых линий, да и не желал их знать, чтоб лишний раз не касаться силы Тени. Поэтому я шел по закону Цели, а ты сама знаешь, как долог такой путь от одного конца мироздания до другого… Не каждый способен на это — я же видел Цель, но с каждым шагом все меньше верил в себя…
Форель доедена, и вино допито. Сейчас мы просто сидим в медленно удлиняющейся тени ивы и слушаем повествование Лугхада о том, что произошло с Ним с того самого момента, когда Он вместе с Райнэей пересек незримую черту, отрезающую Кармэль от остального мироздания. Между прочим, мой венок из кленовой листвы все‑таки красуется на Его огненных волосах — когда я его надевала, Он лишь склонил голову, принимая мой дар как должное…
— Ты никогда не сможешь представить себе, Лиганор, чему я был свидетелем в эти ужасные дни. Сразу же после того, как я спустился с горы Каэр Мэйла, началась выжженная степь. Волки проходят через нее с хорошим запасом воды — у меня же не было ни капли, а все колодцы были отравлены. Может быть, если бы мне удалось пересечь выжженные земли и добраться до Бурого Леса, я смог бы прорваться, разомкнуть круг проклятья. Но жажда победила меня, и я шагнул сквозь миры прямо посреди степи, где над моей головой уже кружил терпеливый стервятник…
Я шел, все больше удаляясь от Сути Залов Ночи, но чем дальше я продвигался, тем больше чувствовал отчаяние — я видел, что Каэр Мэйл, при всех его недостатках, все же место, где можно хоть как‑то жить. Но окружали его умирающие земли, Сути, захваченные неодолимым и пугающим распадом… Я шел по заброшенным городам, в которых еле теплилась жизнь, в которых уже не жили, а выживали. Там не было места ни любви, ни дружбе, ни какой‑то взаимопомощи — каждый выживал в одиночку, и единственным, что могло сбить вместе людей, потерявших человеческий облик, была звериная ярость толпы, жертвой которой я чудом не стал несколько раз… Я ничем не мог помочь этим людям и шел мимо, все еще не теряя надежды прорваться.
Я видел все — и города, разрушенные войной, и бесплодные растрескавшиеся земли, и древние развалины, полные жутких теней в призрачном свете бесцветной луны… Никогда не достанет у меня слов, чтобы рассказать об этих местах так, как должно, — и счастлив тот, кто даже не ведает об их существовании!
Но страшнее всего были места, где не было войны — достаточно было неведомым способом перекрыть энергию Dala'h. Города, вымирающие как во сне, от непонятных причин… В беспорядке поваленный лес, засохшие остовы деревьев, торчащие из бескрайнего болота… Свалки на много миль в стороне от любого жилья, в пустынной местности, неведомо кем и как созданные — ибо не в людских это силах…
О, я быстро постиг страшный замысел хозяйки Каэр Мэйла и ее присных — окружив свой мир кольцом распада, заставить поверить, что он единственное место в мироздании, где возможна жизнь, объявить его чуть ли не раем земным и в корне пресечь самую возможность бегства! Невозможно поверить, но редкие гости из Сути Залов воспринимались здесь как посланники неба, на них молились те, кто еще помнил, как это делается…
Если бы я знал только Каэр Мэйл, то никогда бы не поверил, что где‑то за пределами этого кошмара существует настоящая Жизнь — вкус воды, цвет травы, тепло луча. Но я еще не забыл всего этого и шел, шел дальше сквозь миры, что распадались на моих глазах, и видел перед собой Цель — серебристую Башню Авиллона в короне восходящего солнца.
Там, где я шел, солнца не было. Вечная пелена непроницаемых туч застилала небо, и тусклый полусвет был так же тягостен, как ржавая, с металлическим привкусом вода ручьев, текущих из ниоткуда в никуда, как снег, сухой словно соль… Он начал падать в конце третьей недели пути, как мне показалось, ибо я давно уже не считал времени. А вместе со снегом пришли сумерки, и дальше они уже шли рука об руку — ночь и зима.
Я не упомянул об одной особенности этих мест: в них практически отсутствовали какие‑либо дороги. В мире, где разрушены все связи, людям ни к чему сообщение друг с другом… Но иногда попадались… я окрестил их Черными Шрамами и старался держаться подальше, так как чувствовал исходящую от них темную силу. Представь себе перерезающую пространство полосу чего‑то, напоминающего асфальт, но жирный, лоснящийся, коричневато‑черный. Ни разу не видел я на них ни единой трещинки. В знойные дни они казались раскаленными, а когда пришла зима — снег не заметал их. Я не знаю, может, это и были силовые линии, и ничто не заставило бы меня ступить на них — но когда снег саваном укрыл все вокруг, пришлось пойти на компромисс. И я продолжил свой путь по обочине одной из этих дорог, так как в поле проваливался в снег по грудь. Силы мои были уже на исходе.
И Черный Шрам неожиданно вывел меня к жилью. Давно уже на моем Пути не попадалось даже развалин мертвых городов — я зашел слишком далеко от Каэр Мэйла, и вокруг меня были лишь ночь и смерть…
Небольшой городок, а может, просто большое село, раскинулся в долине. Я спускался с холма и в сумеречном полусвете видел то, что уже в смертном оцепенении из последних сил держалось за жизнь. Вокруг были только мертвые поля под снегом, и сколько я ни вглядывался, не мог различить ни огней в домах, ни дымка над крышами… И вдруг… словно почти неуловимый порыв теплого ветра донесся откуда‑то справа и коснулся моей щеки. Там была Жизнь! Неужели я близок к своей Цели?
Я спрыгнул в глубокий снег и двинулся туда. Я почти плыл по глубокому снегу, рассекая его, как воду, всем телом. Идти было недалеко, но это движение сквозь снег отнимало у меня последние капли сил. Я уже понял, что это не Цель, а всего лишь крохотный островок, чудом выстоявший под наползающей Тенью… всего один дом… и полностью обессиленный, я рухнул на пороге этого дома, успев лишь несколько раз ударить в дверь.
Очнулся я только на следующее утро, которое здесь мало отличалось от ночи.
В этом доме жила только одна женщина — простая смертная, как и все в этих местах. Ее звали Кьяррид, она была очень стара — за восемьдесят. У нее не всегда хватало сил наколоть дров, и тепло с трудом удерживалось в ее доме — но там была Жизнь. Чистая вода. Вкусные лепешки. А на окне даже росло в горшке небольшое растение с маленьким розовым цветном. И еще в этом доме жили серый нагловатый петух без хвоста и шесть его жен. Как удалось сохраниться искорке Жизни в море распада? Это было немыслимо, непредставимо! В тех местах, которые я миновал, полулюди‑полузвери давно бы пристукнули старую женщину, а кур съели…
Она была добра и мудра, старая Кьяррид, которая с первого же момента стала звать меня внуком — я не открыл ей, что старше ее раз в двадцать… И не сразу я понял, что и весь городок не мертв окончательно только благодаря ей. Чем, какой силой сдерживала она Тень? Но если я когда‑либо в этой жизни встречал святую — это была матушка Кьяр.
Я прожил у нее несколько дней — она ни за что не хотела отпускать меня в дальнейший путь, пока я хоть немного не наберусь сил. За гостеприимство я расплачивался песнями, которых она уже очень давно не слыхала, и силой Огня — никогда раньше не колол дрова, но пришлось, зато уж тепло от них из дома не уходило!
Говорили мы мало. Она не знала, не могла знать тех подробностей о Тени, которые принес я, но безошибочно ощущала ее злую природу. Она предостерегла меня от Черных Шрамов — как я понял из ее слов, Тень специально протянула их в мир для движения своих порождений. «Тому, у кого душа насквозь прогнила, они уже ничего не сделают. А такого, как ты, и не подчинят, так искалечат. Нет, эти дороги человеку не пути».
«Но никаких сил не хватит пробираться по такому снегу, — ответил я. — Значит, мне уже не выбраться отсюда?»
«А ты идешь туда, где светлее, или туда, где темнее?»
Я понял, что она имеет в виду.
«Меня учили — белый свет возможен лишь там, где есть все‑все остальные цвета. И через одно цветное стеклышко можно многое увидеть, но чем больше цветов сложишь вместе, тем непрогляднее будет тьма за ними. А ведь до света не хватает, возможно, лишь одного оттенка…»
Ее лицо озарилось улыбкой:
«Правильно тебя научили. Темнее всего перед рассветом. Ты на верном пути, внучек, — помолчала и добавила: — У меня ведь семья была. Муж, сын, жена его да внучка. Муж умер, как все здесь — просто не проснулся. Тогда‑то сын с женой испугались и решили уйти туда, где светлее, в город…»
«В какой? Неужели в Кармэль?»
«Нет, что ты! В Тамзнию».
Я содрогнулся. Тамзния лежала за две Сути оттуда, и когда я проходил ее, то видел стаи подростков, охотящихся в поисках еды и на тех, кто старше, и на тех, кто младше…
«А внучка не пошла с ними. Еще недолго пожила со мной, а потом ушла в другую сторону. Упорная была, и в глазах свет горел, когда уходила — знала, куда идет и зачем. И меня с собой звала, да я уж старая, отказалась… Не знаю, что с ней, а только знаю, что спаслась, чует сердце. Значит, и ты можешь спастись. Покажу тебе этот путь».
Назавтра матушка Кьяр повела меня через весь городок. Он словно вымер — лишь редкие прохожие жались к стенкам домов, с опаской сторонясь друг друга. Дома, осевшие, полуразвалившиеся, точно вырастали из снега подобно уродливым грибам. А в тех, что покрепче, непременно были выбиты окна, и ледяной ветер свободно бродил по мертвому жилью…
Последняя кривая улица обрывалась в белизну снежных полей. Мы стояли на краю. И у самых наших ног начиналась, вилась через все поле и пропадала вдали тропинка шириной в две моих ладони — словно серебряная нить на белом бархате…
«Вот единственный путь отсюда, — сказала матушка Кьяр. — Узкий и трудный, но прямой и довольно безопасный. Ты сильный, ты дойдешь. Ступай же».
«Прямо сейчас? — удивился я. — Я же еще с дровами не управился…»
Она заглянула мне в глаза, что было не так‑то просто — я был на две головы выше.
«Так будет лучше. Я ведь тоже в любой момент могу уснуть и не проснуться. И кто знает, что будет, когда окажется слишком поздно? Иди, пока я еще могу благословить тебя на прощание».
И тогда я ступил на тропинку и почувствовал, что она отзывается моим шагам, как натянутая струна гитары. Дойдя до леса, я оглянулся и в последний раз увидел на краю городка маленькую фигурку, укутанную в серебристо‑серую шаль…
— Ты лучше меня разбираешься в этом, — неожиданно перебивает Он сам себя, — скажи: она ведь теперь святая? Люди могут ей молиться?
— Конечно, могут, — твердо отвечаю я. — Когда мы вырвемся отсюда, мы отнесем ее имя Заступникам, чтобы они начертали на скрижалях Храма в Заветном: «Святая Кьяррид из Снежной Пустыни».
— Заступница тех, кто блуждает во мраке, — эхом отозвался Лугхад. — Я долго шел по Серебряной Струне, я снова устал, но это была уже обычная человеческая усталость, а не бессилие на грани отчаяния. Мне не хотелось спать, и я шел, не останавливаясь, боясь сойти с тропинки. Иногда, когда меня мучила жажда, я опускался на колени и раскапывал снег рядом с Серебряной Струной. Под ним были ягоды, красные и кислые — не то клюква, не то брусника. Я ел их, и они придавали мне силы. Я шел сквозь миры, и ночь была уже непроглядна, но внутренним зрением я все время видел тропинку, и шел по ней, как по лучу…
Вокруг меня не было никакого следа людей. Смерть Воды — мир был занесен снегом и скован вечным льдом. Я понял, что уже близок, если можно так сказать, к линии фронта Тени, через которую придется прорываться с боем. Но даже это не тревожило меня сверх меры.
…Что было — теперь узнаешь ли? Я увидел зарево над мертвым лесом и невольно замедлил шаг. Холодок страха коснулся сердца, и я ощутил, как трепещет под моими ногами Серебряная Струна — наверное, ей тоже было страшно. Пересиливая себя, я двинулся вперед — чему быть, того не избежать.
Лес разорвался внезапно, как покрывало — и предо мною предстала ограда старого кладбища, засыпанного снегом. Тропинка вилась вдоль самой ограды, еле различимая в призрачном свете, идущем непонятно откуда. Что‑то темное и безымянное преграждало мне путь — не воспринимаемое чувствами, но дохнувшее в лицо, ледяным ужасом. Я понял, что пройти мне не дадут.
«Камень гроба отвален, и нет его здесь…»  — торопливо заговорил я. Мне казалось, что именно это Слово будет наиболее действенным…
Страшный хохот, эхом отдававшийся в лесу, заметался между могил и оглушил меня. На ограде, где секунду назад никого не было, теперь сидела огромная коричневато‑черная хищная птица. Голову ее венчала корона — венец мертвенного, бледно‑желтого призрачного света, ничего не освещавшего.
«Ха‑ха‑ха‑ха! Теперь ты в моей власти! — страшный скрипучий голос, злобное карканье. — Камень гроба! Земля, камень, небытие! Здесь я в полной своей силе! Ты сам призвал меня, жалкий певец, вообразивший себя магом, и сам избрал Землю своей гибелью!»
И тут я, холодея от ужаса, увидел, что у птицы голова женщины, и на моих глазах лицо ее стало лицом Райнэи! Невольно я вскинул руку, пытаясь закрыться от страшного зрелища, и, сам не зная почему, вдруг воскликнул: «Оборони меня, Кьяррид!»
«Карр!» — раздалось в ответ. «Кьяррр меррртва! Мерррртва!» И с этими словами порождение кошмаров кинулось мне в лицо. Я отступил, сошел с Серебряной Струны и упал на колени в снег. Птица с лицом Райнэи ударила меня крыльями по голове — и дальше пустота…
Лугхад замолкает, пытаясь справиться с дрожью. Мне тоже не по себе — я как наяву представила все, о чем Он рассказывает…
— То, что было потом, я помню как в тумане — разум мой был мертв тогда… Я шел назад в Каэр Мэйл, возвращался по Черным Шрамам туда, откуда не бегут. Грязная птица в венце страшного света сидела на моем плече, и из глаз моих струился холод небытия… Я снова шел, не таясь и ничего не чувствуя, через города в кольце распада, и любой, завидев меня, убегал прочь с криком ужаса — я казался им вестником Бездны, я и был в тот миг порождением Тени…
Так вернулся я к подножию Каэр Мэйла, и у ворот города злобная птица сорвалась с моего плеча и с издевательским хохотом растаяла в небе. Я снова был свободен, но в памяти моей зияли провалы (хотя кое‑что я все же сумел не забыть), а в душе прочно поселилось отчаяние — я больше не верил в спасение и в победу Света. И когда не стало злобной воли, пленившей меня, я без сил упал лицом в выжженную траву на склоне. Если б я мог, то заплакал бы — но я никогда этого не умел. И так я пролежал не знаю сколько, а потом встал и вошел в Каэр Мэйл, чтобы стать для него Лугом Безумцем, певцом непостижимого…
И снова Он умолкает. А я смотрю не на Него — на Лоти. Что происходит сейчас в ее душе? Не вступила ли в ней эта новая правда в страшную войну со всем предыдущим смыслом ее жизни, с верой в истинную Королеву и прежние времена? Ибо когда Он вот так вспоминает — не поверить невозможно.
— Что тогда творилось со мной, сейчас уже трудно представить. Тебе знакомо состояние, когда не можешь быть с кем‑то, но еще больше не можешь — без него?
— Знакомо, — отвечаю я, стиснув зубы.
— Через месяц после неудачной попытки бегства я и сотворил первую из пяти Смертных Печатей…
— Это был танец Черной Луны? — перебиваю я с дрожью.
— Нет, Смерть Огня была второй, только второй. А первую — Смерть Воды — ты еще не слыхала… — и вдруг, резко приблизив свое лицо к моему: — Хочешь — здесь и сейчас?
Глаза в глаза…
— Да — хочу!
Тишина повисает над поляной, обласканной осенью. И в этой тишине тот, кто еще два часа назад звался Лугом Безумцем, а теперь вспомнил себя настоящего, словно в первый раз касается струн…
Волны ли тревожно бьются о берег, вторя аккордам, или это кровь пульсирует у меня в висках? Вот… еще… да это же именно та песня, что пригрезилась мне в Башне исступленной ночью, когда Хозяин бросил на меня Храниэль, а сам скрылся неизвестно куда! Да, я узнаю ее!
Его голос вплетается в мелодию — и я, не в силах просто слушать это, срываюсь с места, еще успев заметить вспышку испуга в глазах Лоти — а потом она срывается за мной! Полностью отдавшись неистовой мелодии, кружимся мы вокруг костра, словно повторяя своим танцем то, о чем Он поет:

И битва была, и померкло светило
За черной грядой облаков…

«То брат мой явился на зов…»  Неужели и вправду это был Его зов в ту далекую ночь? Немыслимый, сквозь миры и времена дошедший до Башни Теней, как свет очень далекой звезды, и случайно попавший в резонанс со мной, которая тоже причастна Огню и тоже медленно умирала оттого, что — не вместе?!
Но как бы то ни было — Он позвал, и я явилась. Я отозвалась на молитву того, кто молился МНЕ… 

…по ветрам осенних бурь…

Лоти уже отбежала в сторону, почти упала, ибо не может непривычный человек выдержать так долго в таком темпе — и снова это странно соответствует словам песни. Нет, я‑то не упаду… хвала небесам, это все же конец, Он завершает песню тающим аккордом и сам роняет гитару…
В глазах его застыл осторожный вопрос: ну как?
— Вроде бы ничего не случилось, — с трудом выговариваю я, опускаясь рядом. — Мироздание не рухнуло, солнце с неба не упало… но, по‑моему, могло и упасть. Ты, это, осторожнее в следующий раз при простых смертных!
— Только так, только такими словами я мог выразить то, что рвало тогда мою душу на части! А потом, за каких‑то полгода, пришли и остальные четыре. И веришь ли, я сам их смертельно боюсь. Райнэя добилась своего! Боль сделала то, чего не могли сотворить ни любовь, ни страх — в моих руках оказалось сверхоружие, сверхзаклятие для Тени. Наверное, если спеть их все пять в нужном порядке, они способны убить все живое в любой душе…
Я содрогаюсь. Похоже, что тут Он абсолютно прав.
— У тебя есть оправдание: ты не ведал, что творил.
— Да нет, наверное, даже ведал. Иначе — почему Смертных Печатей Камня и Жизни не слышал еще ни один человек…
— Разве? Ты ведь пел мне Смерть Зеленой Стихии тогда, в первую ночь, когда было затмение…
— Но ты же не человек, — произносит он просто и спокойно. — Ты Королева. И то, что ты пока не знаешь, что значит быть Помнящей, не меняет ничего.
— Во‑первых, все мы — люди, — строго возражаю я. — Ты, я, Лоти — без различия свойств и предначертаний. У всех нас души созданы по одинаковым моделям, и информагия не разбирает, кто из нас простой смертный, а кто сложный. При желании убить можно любого. А во‑вторых, — тут я, по старой памяти, тянусь к темно‑пламенным волосам, но перехватываю Его новый, непривычный взгляд — «не смей!» — и поспешно опускаю руку. — Во‑вторых, если ты даже иного мнения на этот счет, остерегайся его высказывать. В Каэр Мэйле и без того плохо приживается идея, что Мера доступна любому и Радость одна для всех…
Неожиданно я умолкаю, пораженная новой простой мыслью.
— Ой, Гитранн… А стоит ли нам вообще возвращаться в Каэр Мэйл? Не проще ли попытаться пробиться на Зодиакальный Круг отсюда — теперь‑то ты можешь мне помочь?
— А как же я? — вдруг подает голос Лоти, молчавшая все это время. — Я же отсюда сама не выберусь. Да, ты говоришь, что всякий может научиться, но сейчас‑то я пока не научилась!
— Мы можем взять тебя с собой, — говорю я в сильном смущении — как я посмела забыть…
— Не знаю, хочу ли я этого… Все‑таки Кармэль моя родина, какой бы он ни был — я люблю его и желаю ему блага. И потом, ты сама учила меня, что свеча нужнее там, где ночь, а не там, где день…
— Тогда, может быть, оставим Гитранна тут, а я…
— Лотиа‑Изар совершенно права, — неожиданно твердо и уверенно говорит Гитранн. — Грош цена нам и нашей силе, если мы сбежим из Города‑под‑Тенью в день праздника. Никто не называет сделанной неоконченную работу, а мы в ответе за тех, кому подарили надежду.
— Я просто боюсь за тебя, — тихо выговариваю я. — Страшно: вот снова придет ночь, и ты опять начнешь путать сон с явью…
— Теперь не начну, — он кладет руку на мое плечо. — Я верю в себя — и в тебя. Неужели вдвоем не отобьемся?
— Втроем, — вмешивается Лоти. — Возможно, и я кое‑что смогу, если очень понадобится.
— Все, сдаюсь, — я, смеясь, поднимаю руки. — Убедили, пристыдили, разбили наголову, уличили и возымели. Еще часок посидим — и возвращаемся в Кармэль.

…НЕБО БЕЗ ПЯТИ…

Обратный переход проходит легко, как и любое возвращение в знакомое место. Шаг — и мы уже в бурьяне между полуобвалившейся галереей Ассы и сараями.
— Который час? — тут же озабоченно спрашивает Лоти. — Я должна быть в Залах самое позднее в половине шестого.
— Тогда тебе бегом надо бежать, — отвечает Гитранн. — Поторопишься, так успеешь. Но все‑таки жалко, что вечером тебя не будет на лестнице.
— Зато у меня был этот день в лесу, — расцветает улыбкой Лоти. — Лучшего праздника и придумать невозможно. А про ваше выступление мне обязательно кто‑нибудь расскажет.
Она машет рукой и быстро исчезает в пыльном переулке, а мы с Гитранном направляемся домой. Я иду рядом с Ним и поражаюсь, как изменились Его осанка и походка — теперь это легкая, скользящая поступь Нездешнего, и потрепанный плащ не висит занавеской, а изящно лежит на Его плечах, и глаза сияют. Когда мы проходим через двор, у Ассы и Китт, сидящих на шаткой скамеечке возле дома матушки Маллен, при взгляде на Него вырывается восторженное «ой!».
Дома мы долго смотрим друг на друга и молчим. Что бы и как бы теперь ни сложилось, но видно, нашей жизни вдвоем уже не быть такой, как прежде. Этого нового Лугхада — нет, не Лугхада, а Магистра Гитранна — я никогда не посмею гонять по дому тряпкой и обзывать наглой рыжей мордой. А Он сам — захочет ли, чтобы и дальше одежду Ему стирала Жрица Танцовщица? И уж точно никогда больше не возьмет за руки и не будет упиваться несовершенными моими Словами — пришел конец безумной и немотивированной мистике наших ночей…
А я, если честно, уже настолько привыкла к этой жизни, что даже память о Флетчере как‑то потускнела, расплылась, даже закралось сомнение — да нужен ли мне именно он, или мне все равно, при ком числиться и с кем меняться энергией души? Во всяком случае, теперь наши уличные спектакли и беготня от полиции в разных версиях Города кажутся мне лишь игрой, восхитительной, но необязательной… А еще точнее — репетицией, подготовкой к тому настоящему, чем стала для меня кармэльская Лестница в Небеса.
Между прочим, хоть я и вернула Его Камень на место, Огонь из Него тоже никуда не делся, я не перестаю его ощущать. Так теперь, похоже, и останется причастность сразу трем стихиям. Редкая и чрезвычайно ценная информагическая структура, в Братстве таких людей называют Корректорами…
— Спасибо тебе за все, — нарушает Он молчание. — Когда‑то давно я слышал легенду о древней языческой богине, которая сошла в ад, чтобы вывести оттуда своего возлюбленного. Но она сделала это ради того, кого любила, а ты…
— А что я? — вздыхаю я тяжело. — Я как все, ничем не лучше твоей богини. Между прочим, ты сам меня позвал, а я только откликнулась.
— Как это позвал? Когда?
— Не знаю. Я услышала твой зов шестого мая, в Башне Теней. Мне было очень плохо и тяжело — и я услышала Смерть Воды, не зная, что это такое. А потом пошла и поклялась спасти одного великого менестреля, если мне за это будет возвращен другой.
— Кто он… этот другой? Ты любишь его?
— Его зовут Хэмбридж Флетчер. Здесь, в Кармэле, я ни разу не произносила этого имени.
— Я не знаю его. Он смертный?
— Ты прекрасно знаешь его — он тоже Помнящий, — заминаюсь на секунду, но все же решаюсь: — Хейнед Виналкар, прозванный менестрелем‑наемником.
— О, Хейн Голос Ночи! Наслышан, хотя встречаться и не доводилось — у нас разные сферы влияния. Но вообще‑то в мое время он входил в первую пятерку некой неписаной иерархии Ордена.
— А для меня он первый и единственный, — я опускаю взгляд. — Вторая и лучшая половина души моей.
— Что ж, выбор, достойный Танцующего Пламени, — Он легко поднимается. — Ладно, сегодня твой день рождения, и я не хочу, чтобы ты думала о грустном. Сколько там еще осталось до шести часов?
— Времени до хрена, — беспечно отзываюсь я. — Ты давай иди переодевайся во все лучшее, а я пока голову вымою во дворе.

Распустив по плечам мокрые волосы, я присаживаюсь на скамеечку рядом с Ассой и Китт. Здесь единственное во всем дворе пятно солнца, волосы быстро высохнут.
— Ну что, как жизнь? — начинаю я разговор первой.
Асса тут же расплывается в улыбке.
— Ты знаешь, Лигнор, а тот парень, который у кожевника подмастерье, мне вчера предложение сделал! Я до сих пор не верю!
— Тебя можно поздравить, — говорю я от души.
— У него, правда, еще нет столько денег, чтоб мне из «Вечного зова» уйти, но говорит, что ближе к весне будет. Вот тогда и свадьбу сыграем.
— И ты представляешь, — перебивает Китт, — у них, когда они вдвоем, прямо все так здорово, так здорово! Не то что ударить, и не обзовет ее никогда, а все «лапка моя». Так все хорошо, ну прямо как у вас с Лугхадом!
— Скажешь тоже, — смеюсь я. — Я его, бывает, и ругаю как попало, и метлой могу огреть…
— А все равно. Вот когда папка мамку бил, пока был жив, это сразу видно было, что зло срывает. А вы и деретесь, как целуетесь. Как это у вас так получается? Вот бы мне научиться!
— Тут и уметь ничего не надо. Просто замечай в другом только хорошее. Пусть главным для тебя будет не то, что он на чистый пол вваливается в грязных башмаках, а то, что он мастер на все руки, и шутить умеет как никто, и главное, тебя любит. Тогда и ругать ты будешь его грязные ботинки, а не его самого, если ты понимаешь, о чем я.
— Вроде понимаю, — шевелит бровями Китт. — Как ты говоришь, прямо все так складно выходит. У нас тут все были злые, а как ты появилась, так откуда что и взялось! И мамка теперь улыбается, и даже песни поет, когда стряпает, совсем как ты. И Ярт мне вчера откуда‑то пол‑огурца принес — не все сам сожрал.
— И цветы во дворе все лето цвели, — добавляет Асса. — Не лилии, конечно, — зонтики да желтоглаз, но раньше только бурьян и был. И вода в колодце, говорят, иногда появляется.
Я молчу. А что тут можно сказать?
— От тебя будто какое‑то тепло идет вокруг, — снова говорит Асса. — Это… не знаю, как сказать — будто весна осенью. Вроде такой же человек, как мы все, — или это у вас в Буром Лесу люди такие?
— Может быть, — медленно отвечаю я. — У нас народ другой. Мы не рвем друг другу глотку из‑за куска хлеба.
— Так в лесу, небось, всем всего хватает, — завистливо вздыхает Китт. — Сама ж говорила — у вас грибы прямо из земли растут и еще ягоды.
— Да не в этом дело. Просто когда живешь с травами и зверями, нельзя хранить в себе злость. Иначе они почувствуют и обидятся, и вот тогда и не будет ни грибов, ни ягод. Лес учит радости.
— А у нас город, — Асса поднимает глаза к небу. — Травы почти нет, один камень.
— Все равно. В любом месте можно найти что‑то достойное восхищения — если искать, конечно. Все зависит только от того, как к этому относишься. Ведь даже камень любит, когда ему радуются.
— Как это? — не понимает Асса.
— А вот так. Вон у тебя браслет на руке так и сияет, — я скашиваю глаза на снизку розового кварца, обнявшую запястье девушки. — А я ведь помню, как ты его выбирала… Маленькая радость, которую ты носишь с собой, оттого и людям в глаза бросается. И уж всяко красивее, чем ожерелье на знатной леди, которая о его красоте и не думает, а о том лишь, сколько тысяч рун болтается у нее на шее…
— Ты вот про зверей говоришь… — снова влезает Китт. — А, между прочим, мы с девчонками у себя в бардаке крысу приручили. Мы теперь ей в одно и то же место объедки складываем, а она уже понимает и не грызет новых дырок по всем углам. Один мужик ее убить хотел, так мы не дали, говорим — не трогай, это наша Крысь‑Крысь.
— Ну вот видишь! Всегда и везде можно найти что‑то такое, от чего на душе делается светлее. Вы поймите одно: никто во всем мире не в силах запретить вам любить и радоваться, а радость освещает все вокруг. Вот и вся моя премудрость.
— Ты обязательно приходи к нам на свадьбу. С Лугхадом вдвоем и приходите — буду потом всем и каждому рассказывать, что вы у нас на свадьбе играли!
— Эх, Асса, — развожу я руками, — если б я сама знала, что с нами будет через день и через два! Вот нахамлю я очередному лорду, к которому в постель идти не пожелаю, да подошлет он к нам наемных убийц…
— Его тогда весь город на части разорвет, — убежденно говорит Асса. — Вы даже не знаете, что будет с тем, кто посмеет вас тронуть, — вы у нас одни. Самая главная радость, какая есть в городе!
— Спасибо, Асса, — я жму ей руку. — Ты не представляешь, как много для меня значат эти твои слова.
Расчесывая на ходу волосы, я иду к своей двери, не позволив Ассе и Китт увидеть, с какой злой издевкой усмехаюсь. Если так пойдет и дальше, я скоро стану завзятой проповедницей, этакой кармэльской святой Льюланной, что якобы обращала на путь истинный даже искушавших ее демонов. «А Будда — это тоже наш товарищ — издал указ друг друга всем любить…» Главное, на войну ни в коем разе не ходить! Остальное произойдет само собой…
Трать‑тарарать, если бы мир можно было спасти одной проповедью, не было бы нужды в появлении Братства!

Гитранн встает мне навстречу — новая рубашка сияет белизной, на коричневом бархате камзола тонкой золотой нитью вышиты листья винограда. Плащ зеленовато‑желтый, но очень красивого оттенка — как осенняя листва ясеня. Нет, как хотите, но даже по меркам Нездешних Его облик — это что‑то особенное. Впервые я с некоторой неловкостью подумала, как, наверное, бледно смотрюсь на Его фоне…
— Знаешь что, Лиганор? Может, и тебе сегодня не стоит быть в черном? Оставь только покрывало, а платье надень зеленое. Оно куда больше идет тебе.
— Ты что, мысли читаешь? — ухмыляюсь я. — Или я вместе с памятью и эстетство тебе вернула?
— Нет, эстетство — это исключительно твой недостаток, — отвечает Он в том же тоне. — Просто вдруг почувствовал, до какой степени осточертел тебе черный шелк.
— Золотые слова, — ухмыляюсь я еще шире. — И главное, вовремя сказанные!
Давненько я, однако, не надевала этого платья. А вот сейчас надела — и сразу словно легче стала, хожу, как летаю. Такой вызов Каэр Мэйлу… но сегодня праздник, сегодня можно.
Ожерелье, браслеты, подвески — все, что звенит и поет. И конечно, Его подарок, гребень из магического янтаря, короной сверкающий в моих волосах. Сверху покрывало — увы, без него не обойтись…
— Я готова, — выбегаю я из дверей. Он с гитарой уже ждет меня на улице, а Китт и Асса глядят на Него во все глаза, как на национального героя. — Между прочим, нам, как и Лоти, придется бегом бежать, если мы хотим успеть на Лестницу к шести.
Его глаза странно вспыхивают.
— Не придется. Я вспомнил короткую дорогу.
Я иронически хмыкаю — еще бы, при моей‑то охоте к перемене мест я в окрестностях уже все ходы и выходы знаю, — но все же позволяю Ему увлечь меня все в тот же бурьян у колодца.
Внезапно Он резко останавливается, замирает без движения секунд на пять, а потом, прежде чем я успеваю что‑либо понять, вскидывает голову и выговаривает звонко и счастливо:
— Вижу Цель!!!
Рывок за руку, шаг — и вот мы уже стоим на верхней площадке Лестницы в Небеса, а там, внизу, на ступенях, толпится народ, из вечера в вечер ждущий нас здесь. И по‑моему, наше появление ниоткуда даже не удивило никого — лишь громче стали восхищенные, приветственные крики…
А в следующий миг они смолкли внезапно и зловеще — и из толпы выступила уже знакомая мне фигура смуглого юноши с волосами как вороново крыло… Да в том‑то и дело, что не выступила — с ужасом, с холодком в спине я понимаю, что он, как и мы, шагнул сюда ОТТУДА.
— Стоять! — резкий жест повелительно вскинутой руки. Поворачиваюсь к Гитранну и вижу, как сразу стало белым Его лицо и сжались в тонкую линию губы.
— Это засада! Беги, Лигнор! — неожиданно выкрикивает один из первого ряда стоящих на ступенях — как же я не заметила сразу, что на них всех такие же алые камзолы, как у Лоти!
Краем глаза я уже вижу темные фигуры, приближающиеся из‑за кустов… Лорд Райни с абсолютно спокойным лицом делает шаг нам навстречу.
— Ну вот и довелось нам свидеться, Владычица Эленд и Владыка Луг, — произносит он с откровенной издевкой.
— Колдовство, астрал, ментал — да в гробу я их видал! — быстро начинаю я припоминать охранительную считалочку, которой выучила меня Пэгги. — Раз со мной мой верный лазер, никому меня не сглазить… — руку с занесенным коротким мечом — рукоятью вниз — я замечаю слишком поздно. Словно в подтверждение моих слов, боль взрывается у меня в голове, и последнее, что прорывается ко мне из гаснущего мира — отчаянный крик Гитранна:
— А Даль'и хэйо!.. Нет!!!

* * *

…И снова — мраморный зал. По черным полированным стенам, как по обнаженной стали, скользят блики света, которые разбрасывает сверху большой зеркальный шар. Полумрак, то и дело разрываемый мягко падающими ниоткуда лучами света — голубого, нежно‑зеленого, желтого… И музыка удивительно чарующая, медленная, какого‑то запредельного серебристого оттенка, она волнует меня необыкновенно, роняет в душу смутную печаль о чем‑то нестерпимо, до боли, красивом и несбыточном.
Я узнала это место — я опять ТАМ. Но на этот раз все так завораживает, так напоминает балы в Башне Теней, что я совсем не боюсь. Оказывается, это может быть даже прекрасно — этот танец, такой плавный и изысканный, что уже не обращаешь внимания даже на маски, которыми, как всегда, скрыты лица танцующих. Но у меня нет пары — никто не приглашает меня, и я одна стою у стены черного мрамора, подставив лицо зеленому лучу. Чего я жду? Или… кого?
На секунду музыка смолкает, а потом где‑то в вышине над моей головой зарождается серебряный зов трубы, как предвестие, как никогда не слышанная мной свадебная песнь журавлей… Белое сияние озаряет балкон, точнее, галерею над залом, и в нем предстает кто‑то, подобный Флетчеру, каким он явился мне в том давнем сне, но я тут же понимаю, что это не он, что это не может быть он… Черный сверкающий наряд, а сверху — белый полупрозрачный плащ, окутывающий высокую стройную фигуру сияющим туманом. И ореол светлых волос, словно нимб вокруг прекрасного лица Нездешнего, похожего на серебряную маску работы древнего безумного художника. Снова голос трубы — и он протягивает руки навстречу белому лучу в приветственном жесте властителя…
И тогда рождается мелодия, тревожная и манящая, еще более магическая, чем даже предыдущая, и под ее звуки он спускается по лестнице в зал, уверенно проходит сквозь толпу танцующих, которые почтительно расступаются перед ним… и останавливается прямо передо мной.
Он смотрит на меня, а я на него. Конечно, его лицо, как и у всех присутствующих, покрыто гримом — бледная серебристая кожа, косые скулы, как два лезвия, до неузнаваемости измененный разрез глаз под косо вскинутыми бровями. А сами глаза — бледно‑зеленые, как нефрит, и вполне человеческие…
«Позвольте пригласить вас на танец», — негромко звучит его голос, и он опускается передо мною на одно колено.
Разве хоть кто‑то сумел бы воспротивиться этому приглашению? Такая честь… Он смотрит выжидающе, улыбка, подобная блику на черных мраморных стенах, скользит по его лицу, обнажая острые зубы. Как во сне, я подаю ему руку. Только один танец, всего один танец с ним, под эту музыку — и можно умереть…
Я чувствую на своем плече тепло его руки, затянутой в серебристую перчатку, его дыхание смешивается с моим, и тонкие бледные губы так пугающе близко…
«Кто ты?» — произношу я не отрывая взгляда от нефритовых глаз.
«Ты знаешь это лучше меня», — слышу я в ответ. «Иные зовут меня Звездным лордом, другие — Серебряным Лисом, есть и такие, кто именует меня королем темных эльфов. Ты можешь звать меня как угодно — ты, которая всю жизнь мечтала об этом танце, и вот я исполнил эту мечту».
Зал полон, но это не имеет никакого значения. Мы вдвоем — он и я в объятиях прекрасной колдовской музыки.
«По вкусу ли тебе МОЙ бал?»
«Зачем спрашивать, Звездный? Ты лучший партнер в танце, какого только можно представить себе».
«Рад слышать это. После того, как ты столько лет искала меня в других, было бы огромным несчастьем не угодить тебе».
Искала… Да, он прав, мой сладостный ночной кошмар. Теперь я ясно вижу, что между ним и Флетчером нет ничего общего — и в то же время что‑то в нем неуловимо напоминает и Флетчера, и Ауре, первого из тех, кого я любила, и, естественно, Лугхада, и даже Хозяина…
Снова улыбка‑блик. Не сказала бы, что его лицо совершенно бесстрастно, но все же эта спокойная серебряная маска скрывает так много… Странная жутковатая магия.
«Эленд…»
«Что?»
«Просто — Эленд. Видишь, мне вполне под силу произнести твое имя, Дочь Огня. Мне многое под силу. Например, сделать так, чтобы этот танец для тебя никогда не кончался».
Я молчу. Какие бы чары ни плел он вокруг себя, я полностью покорна им. Камни в его ожерелье сверкают, как его глаза.
«Я ведь знаю тебя лучше, чем ты сама — все твои тайные желания, мимолетные мечты на грани яви и сна, то, в чем ты даже себе боишься признаться. Я готов выполнять их все, только люби меня. Тебя уже и так тянет ко мне со страшной силой».
Голова его склоняется мне на плечо, и в ухо мое течет едва уловимый шепот:
«Клянусь, если ты станешь моей, тебе больше не придется жалеть о том, что безумец с огненными волосами мог быть лишь твоим братом. И не придется ощущать себя любовницей владыки, которую он никогда не сделает владычицей. Они называют тебя Королевой — я дам тебе королевство, и для этого тебе надо всего лишь ответить мне „да“. Покорись, уступи не мне, но своему желанию!»
Его глаза не то умоляют, не то околдовывают. Я не могу оторваться от них, от едва уловимой игры теней на точеном лице. Я молчу, но он угадывает мои мысли по тому, как трепещу я под его рукой.
«За что мне такая честь, Звездный? — выговариваю еле слышно. — Я — это всего лишь я. Я не так уж красива, и по натуре совсем не королева, а бродячая…»
«Как знакомо! — перебивает он с выражением, которое на другом лице я назвала бы ласковым. — Этот твой вечный страх потерять себя, изменившись, дурные манеры, выставляемые напоказ, всегда растрепанные волосы… Эта оболочка совсем не соответствует тому, что ты есть на самом деле — та, что повелевает Огнем, самой прекрасной, жестокой и неуправляемой стихией. Не бойся себя!»
Его голос снова снижается до вкрадчивого шепота.
«Неужели ты не устала мучиться от вечного своего несоответствия тому запредельному, что открывается твоим глазам в тех, кого ты любишь? Ты, которая способна обжигать при одном лишь взгляде на тебя? Я люблю тебя, и я покажу тебе, какой ты выглядишь в глазах того, кому не безразлична».
На массивной четырехугольной колонне неожиданно появляется большое зеркало, и он подводит меня к нему. То, что предстает мне в его ночных глубинах, описанию просто не поддается… Темно‑зеленое, почти черное платье, очень низко вырезанное — раньше я никогда не надевала такого, — с двойной юбкой из полупрозрачной вуали и изрезанного зубцами шелка. Пояс, ожерелье, браслеты — все из тяжелого темного золота; темно‑рыжие, как у Лугхада, волосы уложены в сложную прическу и увенчаны золотым обручем с рубинами и изумрудами — почти тем самым, королевским, лишь без сапфира во лбу… Только сейчас я осознала, что уже давно ощущаю на себе тяжесть всего этого золота — да, с того момента, как Звездный простер руки с балкона и наши взгляды встретились.
«Нравится?» — спрашивает он из‑за плеча. Я киваю.
«Будь со мной, и тебе больше никогда не придется думать о нарядах и драгоценных побрякушках — все это будет появляться у тебя по мановению руки. Я знаю, как ты завидуешь тем, кто с легкостью меняет одежду и обличье, двигаясь по Сутям — ты будешь уметь это не хуже их. Смотри!»
В руке его откуда‑то появляется черный веер, он закрывает им мое лицо на несколько секунд, и когда убирает — королева осени, смотрящая из зеркала, окончательно перестает быть мной. Теперь на ее лице почти такая же маска, как и у него, тени у глаз положены острыми углами к вискам, губы отливают бледным золотом…
«Зачем ты это сделал?»
«Хочу, чтобы ты была похожа на меня», — лунный луч усмешки танцует на тонких губах.
Я уже смотрю не на себя, а на его отражение в зеркале. Его наряд тоже успел перемениться — теперь на нем белая рубашка с кружевными манжетами, черные перчатки, у пояса появился клинок с горным хрусталем в навершии… Он склоняется ко мне, длинные светлые волосы касаются моего лица:
«Такая ты еще желаннее для меня».
Я чувствую прохладу его серебряных губ на своем лице и не смею противиться, не хочу и не могу — а музыка вокруг нас обволакивает чарами неземного экстаза…
Он победил. Не мог не победить. Он слишком хорошо меня знает, этот странный маг, именующий себя королем темных эльфов. И торжественно — снова все расступаются перед ним — он ведет меня через весь зал туда, где под аркой, залитой все тем же звездно‑серебряным светом, стоит высокое кресло, нет, целый трон, убранный черной парчой. Он один, и Звездный усаживает на него меня, сам же устраивается у моих ног, на ступеньках, прижимаясь головой к моим коленям.
«Эленд Звездное Пламя… Тебе нравится, как это звучит?»
«Значит, ты всегда будешь со мной?»
«Пока не иссякнет вечность, моя бесценная королева. Ты покорилась мне — и вот я подобно рабу сижу у твоих ног. Ты ведь и об этом всегда мечтала — повелевать, подчинившись…»
«И от тебя я наконец‑то смогу родить сына…»
Тонкий рот презрительно и красиво ломается.
«Зачем тебе сын, моя бесценная, если я подарю тебе вечность? Подумай только, целых девять месяцев твоя талия уже не будет самой тонкой во всем мироздании! А как же ты будешь танцевать, ведь ты жить не можешь без танца? И потом еще черт знает сколько лет надо будет это растить, учить и вытирать ему нос, прежде чем не стыдно будет сказать — мое! Да и как еще оно отплатит тебе за все заботы — не возжелает ли уничтожить тебя, чтобы получить все, чем ты владеешь…»
Он говорит, он все так же красив, но словно какая‑то шелуха сползает с моего сознания. Где я, что со мной? Ох, мало драла тебя Лайгалдэ, еще надо — опять купилась на стандартный набор красивостей! Звездное Пламя, да это же…
Серебряные губы тянутся к моей руке, застывшей на подлокотнике. Я резко выдергиваю руку и, в последний раз заглянув в бледно‑зеленые глаза (а интересно, каков он без маски?), отчетливо произношу:
— Vade retro, satanas!

«Я ПРЕД ВАМИ, А ВЫ ПРЕДО МНОЙ…» 

— …За что ж ты так Аренза‑то? Голова гудит, как после хорошей попойки, перед глазами все плывет. С трудом вспоминаю сцену на Лестнице в Небеса — и тут же в голове проясняется, а сердце сжимается в крохотный комочек и падает куда‑то вниз. Так иногда бывает после пробуждения, когда в разгорающееся сознание возвращается память о вчерашних неприятностях. Однако боюсь, назвать сложившуюся ситуацию неприятностью будет по меньшей мере некорректно… То, что случилось, имеет масштабы, близкие к вселенским.
Боль постепенно уходит из тела и сосредотачивается в одной точке на темени, в том месте, по которому меня осчастливили рукоятью короткого меча.
— Совершенно ведь безобидное создание! Красив, как бог, к тому же втрескался в тебя по уши, чего с ним уже лет семьсот как не случалось. Он к тебе всей душой, а ты, добрая девочка, сразу — «изыди!»
Звучный, хорошо поставленный женский голос проворачивается в моем сознании дополнительной болью. Тело как не мое, рук вообще не чувствую. Приходится прилагать огромные усилия, чтоб хотя бы сфокусировать зрение на черном пятне передо мной.
— Ты бы еще перекрестилась! Ему ведь тоже больно — не дух, поди, бесплотный, теперь неделю в себя приходить будет…
С …надцатой попытки все же удается навести глаза на резкость. Женщина, стоящая напротив меня, несомненно хороша собой, но почти во всем является полной моей противоположностью — яркая, с выразительными формами, хотя и очень стройная, и какая‑то вся… словно напоказ. Карие глаза слегка навыкате, но это ничуть ее не портит. Черные шелковистые волосы могучим водопадом стекают на спину и плечи, укрывая хозяйку до пояса, как мантилья. Если все срезанное с моей головы за двадцать три года собрать, и то, пожалуй, столько не будет. По влажным ярко‑алым (никакой краски!) губам то и дело пробегает острый язычок. Тело обтянуто чем‑то вроде змеиной шкурки, собранной из крупных чешуек, горящих яркой желтой медью, — сразу в памяти всплыла кровля Башни Теней. Поверх наброшено некое бесформенное одеяние из прозрачной черной ткани, слегка приглушающей медный блеск. Опять же не могу не признать, что наряд ее очень красив — предложите мне такое, надену с удовольствием.
— Ну дай хоть посмотреть на тебя вблизи, — с этими словами женщина подходит ко мне вплотную. — Да, бедный Джейд хорошо мне отомстил. Абсолютно ничего общего со мной.
— Ты тоже находишь это… Райнэя? — выговариваю я, с трудом ворочая языком. Последствия удара по темени все еще дают себя знать.
— Ты можешь называть меня просто Ольдой. Для разнообразия, — издевательски усмехается она.
— Нет, не могу, — огрызаюсь я. — Ольды, Хозяйки Башни Теней, уже не существует. Ты — Райнэя, и берегись, чтобы я не назвала еще одного имени…
Кое‑как поворачиваю голову, осматриваюсь. Понятно теперь, почему не чувствую рук — я привязана спиной к колонне из темно‑коричневого камня, похожего на шоколад, а руки заведены назад вокруг колонны и вставлены в какие‑то гнезда — пытаюсь пошевелить пальцами и натыкаюсь на камень, руки никак не могут встретиться… От черноволосой красавицы не ускользает это мое движение.
— Маленькая предосторожность, знаешь ли… Зная твою склонность то и дело зажигать огонь в ладонях, я решила таким способом предотвратить возможные эксцессы. Меры противопожарной безопасности превыше всего, не так ли?
Она бесцеремонно оттягивает на груди мое платье и вдруг отдергивает руку, словно обжегшись. Правильно, не суй лапы куда не следует — Мастерский Символ, серебряное ожерелье с поющими подвесками, все еще на моей шее, никто не посмел его снять. Запомним, кстати, что она уже не может восстать даже в лунной плоти и принуждена обходиться темной… Меня настолько порадовало это наблюдение, что я не делаю ни малейшей попытки как‑то пресечь ее наглость.
— Худющая, в чем душа только держится, — вздыхает она с притворным участием. — На подвальных грибах ведь тела не нагуляешь. Ох, и что только в тебе мужики находят, никак не пойму! Муйунн вон с ума сошел — тысячу рун за ночь предлагал, будто есть за что…
— Ты, конечно, в курсе всех этих гадостей, — я стараюсь отвечать спокойно, старая привычка давить страх дерзостью выручает даже сейчас. — Значит, должна знать и адрес, по которому я послала лорда Муйунна вместе с его рунами.
— Ну да, ты же у нас шлюха бескорыстная, тебе любовники не деньгами, а крутостью своей платят. Подавай тебе одних магов да заклинателей…
— Напрасно пытаешься вывести меня из себя, — отвечаю я еще спокойнее. — Во всяком случае, от своих любовников я набрала достаточно крутости, чтобы более‑менее представлять себе твою тактику. Так что не трать время на хлестание себя хвостом по бокам — несерьезно это.
— Вот ты как заговорила… Стукнуть бы тебя по белу личику за такие слова, да не хочется морального превосходства над собой давать. Обойдемся без игры в жертву и палача.
На это я молчу, собираясь с мыслями… Вот он, классический эпизод, без которого не обходится ни один роман о борьбе добра со злом — связанный герой перед главным злодеем. Так сказать, финальная битва, в которой герой побеждает исключительно по закону жанра, хотя реально‑то его шансы близки к нулю. Вот и мой час пришел — лицом к лицу, а я даже не инициирована до сих пор… И сразу куда‑то исчез страх, как и не было его, и вместе с ним исчезло волнение. Рано или поздно это случается с каждым членом Братства. Ну, провал. Ну, убьют. Даже больно не будет — я сумею отключить боль. И нет смысла задавать себе вопрос: почему, почему так рано? Да и она сама это понимает — не может не понимать. Эх, знать бы только, что с Гитранном — умерла бы в сознании, что не зря потрудилась, хоть что‑то успела в этой жизни, вырвав Его из‑под дьявольской власти Черной Луны!
За себя‑то мне бояться нечего… Но разве сейчас моя жизнь принадлежит мне одной? Если сейчас меня не станет, погибнет не просто девушка по имени Элендис — погибнут годы усилий Братства. И одним богам известно, на сколько ступеней назад отбросит Стоящих на Грани Тьмы потеря дееспособной Леди Огня…
Интересно, а ЭТО она тоже понимает? Насколько вообще она в курсе информагических раскладов структуры Братства?
Зал, где находимся мы с Райнэей, похож на окаменевший лес: колонны как стволы и решетчатое переплетение балок, словно разбросанные ветви. Потолок над ними уходит ввысь почти на еще одну высоту колонн, темно‑серый, как вечернее небо в грозе, недоступный для прикосновения золотого огня светильников. Правда, в одном месте откуда‑то падает голубоватый луч дневного света — наверное, оконце на крышу… Однако долго же я провалялась без сознания, если на дворе уже ясный день!
А вокруг нас — золотой, тягучий, плотный свет. Медь, бронза, черный атлас, рыжеватые ковры с мраморным узором. Прямо‑таки царство подгорное, место тяжелых стихий — огонь и камень. Место для нас — для нее и для меня. И ведь тоже красиво, сумрачной такой красотой, зловещей — но красиво.
Все правильно. Ад и сковородки — продукт мифологии, проекция ужаса перед затемнением души, не умеющей более принять в себя Радость. А здесь мир людей, обычный физплан. В конце концов, если бы Тень всегда была уродлива, ей было бы крайне сложно привлекать на свою сторону новые души…
— Что же ты молчишь, солнце мое? — Райнэя опускается в кресло напротив меня. — Боишься?
— Да нет, кажется, даже не боюсь. Леди Залов Ночи — делов‑то куча. Верховный Экзорцист пострашнее тебя был.
— Ах, Эренгар! — и этот вздох у нее тоже какой‑то наигранный. Сразу приходит на ум главная сволочь Альбина из незабвенного сериала «Любовь, и только любовь». — Что за мужчина — не чета этой размазне Джейднору! Между прочим, он сейчас великий воитель в одном из миров Мидгарда — в восьмом, кажется… Воплощенный ужас — противники под его взглядом не смеют подняться с колен. Всю жизнь бы при себе держала — но, увы, в одном мире нам власти не поделить, а Кармэль мой, и только мой. И все, что в нем, мое — что и тебе советую запомнить, девочка! Тоже мне — Джейда ей мало показалось, самого Лугхада захотела! — она изящно откидывается на спинку кресла, высокомерно задрав подбородок: — Знаешь, что я тебе скажу как баба бабе — брось ты его, все равно толку чуть, что в постели, что за ее пределами. Аренз тебе даст все, что ни пожелаешь. Он, конечно, в обиде на твое «изыди», но уверяю тебя — ненадолго. А уж если он чего возжелал, так просто не отступится, годами преследовать тебя будет. Ему же к тебе все тропинки ведомы…
— Мне ничего не нужно от твоего Аренза или как там зовут этого проходимца, — твердо отвечаю я. — У меня и так есть все, что мне надо — все Сути, по которым я прошла и пройду. В том числе и Кармэль, то есть Каэр Мэйл. Он мой, а не твой, Райнэя, — вернее, наш с Гитранном. Ты слышала, как не кто‑нибудь — один из твоей личной гвардии крикнул: «Беги, Лигнор»?
Райнэя забрасывает ногу на ногу и деланно усмехается:
— Маленькая, глупенькая девочка. Тебе слишком много дано от природы, и ты играешь с этим, как с игрушками. Я понимаю, как приятно, придя куда‑нибудь под видом местной жительницы, принять эльфийский облик или просто зажечь огонь прикосновением — и все тут же падают на колени и называют тебя владычицей и Королевой. Ни к чему не обязывает, а сколько удовольствия! Сразу чувствуешь себя всемогущей, не правда ли? Особенно, вижу, тебе нравится разнимать враждующие армии одним эффектным жестом. Да, оно способствует повышению самооценки — ах, какая я добрая и справедливая, сколько зла мне удалось предотвратить! А на самом деле тебе плевать на это добро и зло, ты же даже не знаешь, что это такое, ты это все из самолюбования делаешь да еще из детской страсти к подвигам и приключениям.
Как ни мерзко это признавать, но в чем‑то она, безусловно, права. Любого из нас греет сознание собственной крутизны…
— Видно, мало играла в детстве, никак не можешь остановиться…
Я без страха смотрю ей в глаза.
— По крайней мере, я знаю, что когда льется кровь, горят дома и молодые умирают раньше стариков — это зло. Я ненавижу войну, Райнэя, ибо видела ее вблизи. Когда я в семнадцать лет оказалась в Мире Великой Реки — это была совсем не игра. Я перевязывала такие раны, на которые даже взглянуть не могла от ужаса; я отпевала своих друзей и избавляла от мучений тех, для кого на этом кругу оставалась только боль. И я делаю все, что зависит от меня, чтобы очистить от этого мироздание.
— А возьмем твою Тихую Пристань, — ее голос сделался вкрадчивым. — Сколько лет не было войны в твоем родном Ругиланде? Восемьдесят? И вы додумались до вашего Закона о рождаемости, без которого слишком быстро размножились бы как кролики. Не ты ли чуть было не пала его Жертвой? Или ты уже и слово‑то такое забыла — «стерилизация»? А если бы у Ругиланда был внешний враг, любая женщина имела бы право на рождение — рождение солдата! И подобные тебе не становились бы изгоями в собственных семьях, а потом — шлюхами…
И снова в ее словах есть доля правды… Но я призываю на помощь слова из Заповедания: ложь придумана Тенью, однако никто не станет пить сок волчьей ягоды. Если же уронить каплю его в воду, вода не перестанет быть водой, но выпивший ее — отравится. Ложь страшна не сама по себе, а тем, что отравляет соприкасающуюся с ней правду — потому‑то ни одно учение не может состоять целиком из лжи… Надо только уметь отделить ее от правды, искать слабое место в рассуждении, либо слушаться не разума, но сердца своего…
Господи всеблагой, спаси меня от козней дьявольских, не дай мне усомниться ни в силе своей, ни в правде!
— Тень способна запятнать все, — говорю я тихо и упрямо. — Даже такое благо, как восемьдесят лет без войны. Уж передо мной‑то не имеет смысла лицемерить…
Но Райнэя словно не слышит этих слов, продолжая гнуть свое:
— Что тебе надо от жизни? Красивые платья и побрякушки, мужиков тоже красивых и чтоб молились на тебя. Всякие новые места и приключения — правильно, я тоже не сторонница однообразия. Ах да, совсем забыла — песни и танцы, без них для тебя жизни нет. Ну и конечно, возможность вершить судьбы мира по своему вкусу, ты же у нас Королева! Так вот, последний раз говорю: Аренз с готовностью бросит все это тебе под ноги. Я тоже умею быть милостивой. Как ни хочется мне лично скрутить тебя в бараний рог, но старому приятелю даже я отказать не в силах. Я отдам тебя ему. Ты будешь владычицей в Замке‑без‑Лица, а это очень немало! Вся твоя жизнь станет бесконечным праздником, одной огромной восхитительной игрой. Ты абсолютно даром получишь то, о чем и мечтать не смеешь, и в придачу его самого. Не прячь глаза, я знаю, что он в твоем вкусе! Так займись всем этим и больше не привлекай к себе моего внимания. Тебе это будет несложно, ведь сфера влияния Аренза почти не пересекается с моей…
Я даю ей выговориться до конца. Все‑таки наивно с ее стороны — неужели она считает, что сможет убедить или запугать меня после того, как я сумела отказаться от ЭТОГО во плоти… отвергла этот бледно‑зеленый взгляд и ласку этих рук…
— Не мерь всех своей меркой, Райнэя, — говорю я после того, как она умолкла. — Рискуешь крупно просчитаться. Слава Андсире (при звуках этого имени ее так и передернуло!), я никогда не свихнусь на идее абсолютной власти. Ты называешь меня девочкой, ты говоришь, что я играю Сутями, как ребенок, — и тут ты в чем‑то права. Наверное, я никогда не повзрослею до такой степени, чтобы перестать радоваться тому, что Радости достойно: лесу и полю, городам и дорогам, книгам и Словам, музыке и танцу, друзьям и любовникам… — я перечисляю, а передо мной как наяву встают мерцающие огнями ночные проспекты Авиллона, залитый дождем осенний лес, дорога в горах, где травы выше моего роста, полумрак и чуткая молитвенная тишина Храма в Заветном, деревенская ярмарка в Эсхаре, трехкилометровый красавец мост через Великую Реку… и лица, лица, лица… Пэгги, Орсалл, Ауре, Флетчер, мадам Гру, Хозяин, Нелли, Россиньоль, братья Лормэ, Кангрань Хеведи, Линхи, Ливарк, Лоти… Я касаюсь их своей мыслью, и словно теплый луч поддержки тянется ко мне от каждого.
Что может противопоставить этой силе Райнэя?
— И не смей мне лгать, я же видящая Суть вещей. Аренз для тебя не старый приятель, а просто временно удобный союзник. Что для тебя вообще‑то редкость — ты предпочитаешь марионеток, которыми легко манипулировать, вроде «ах‑какого‑мужчины» Эренгара. Но и деятельность Аренза ты умеешь обернуть в свою пользу. Иначе ты ни за что не уступила бы его просьбе — ты без выгоды для себя ничего не делаешь. Надеешься отвлечь меня от основной Цели? Или купить на видения моего же собственного бреда? Еще раз повторяю — ничего у тебя не выйдет. Потому что кроме мелких радостей бытия, есть главная, которая тебе, увы, недоступна — Радость творения и со‑творения. И ничто во всем мироздании не способно заменить ее ни мне, ни тем, кто мне подобен.
Она хорошо владеет собой. Я даже не вполне уверена, что мне удалось ее взбесить. Ничего, у меня в рукаве есть еще один остро отточенный аргумент.
— Но ты, безусловно, права еще в одном пункте — этот ваш Аренз, кажется, и вправду положил на меня глаз. И пусть в нем и в самом деле есть что‑то бесконечно для меня притягательное, но, похоже, я для него притягательна не меньше. Так что не исключено, что, если ему понадобится выбирать между твоими и моими интересами, он выберет не твои.
Я улыбаюсь, и это улыбка торжества:
— Даже жалко, что он не очередная твоя жертва. Так легко вырывать из‑под твоей власти тех, для кого я хоть что‑то значу!
Подозреваю, что выгляжу в этот миг куда более по‑королевски, чем Райнэя. Даже в разодранном платье, привязанная к позорному столбу — сейчас я владычица Кармэля.
О, она достаточно умна, чтобы это осознать, — и неприкрытая злоба коверкает черты ее прекрасного лица.
— Из‑под моей власти? — она еще с трудом сдерживается, но раздражение так и пробивается наружу. — Ты что, всерьез вообразила, что Лугхад уже твой?!
— Он в своей собственной власти, — отвечаю я спокойно, хотя уверенность в этом у меня отнюдь не стопроцентная. — И знаешь что — кончай ты эти игры в допрос партизан. Еще вопрос, кстати, кто из нас в детстве не наигрался. В конце концов, я шла сюда, в Кармэль, за своим Магистром, а не за тем, чтобы показать конкретно тебе козью морду. Но, судя по тому, как ты жаждешь ее увидеть, видимо, придется показать. Как истинная артистка, я не могу не учитывать пожеланий публики, — добавляю я нагло, довольно точно копируя тон самой Райнэи.
Конечно, сейчас я отчаянно блефую — в том, что мне удастся показать помянутую козью морду, сомнения у меня весьма серьезные. Но давно известно: когда противник злится, он делает ошибки. Это во‑первых, а во‑вторых… этот расчет я сделала, исходя исключительно из воспоминаний о Верховном Экзорцисте, который был сильным энергетом, но весьма посредственным информагом. А ведь силой его наделяла именно она — сама только что призналась — так неужели она пожалела бы для своего верного слуги самого лучшего оружия? Для того и Гитранна подчинить пыталась, что сама‑то в этом ни уха ни рыла… Кстати, ее поведение вполне укладывается в наблюдение Тали: энергеты всегда воспринимают информагов слабаками и пустышками, пока не схлопочут от одного из них промеж ушей.
Райнэя встает с кресла и снова подходит ко мне.
— Ты права, пора сворачивать шарманку — меня уже притомил этот философский диспут. Признаюсь, я ошиблась — надо было сразу прибить тебя, как крысу, когда ты так глупо открылась перед хозяйкой борделя, но я решила посмотреть, на что ты еще способна…
Струйка холодного пота пробегает по моей спине. Теперь уже мне приходится собрать все силы, чтобы не выдать своего истинного состояния.
Я совершила ошибку. Я была свято уверена, что затерялась в кармэльской толпе. Настолько уверена, что даже историю с подвеской Утугэля спустила на тормозах — ничего ведь не произошло после того, как я случайно показалась перед мадам в истинном облике… И даже в голову не пришло, что после этого со мной всего‑навсего играли как кошка с мышью!
— Пока ты только танцевала на улицах, меня это забавляло, но когда ты настолько обнаглела, что разорвала пространство, а потом вернулась — я решила, что с меня хватит. Не надо мне в городе ни святых, ни чудотворцев, они на неокрепшие умы действуют крайне разлагающе.
Вот теперь окончательно ясно. Эхо силы, это любому продвинутому магу доступно. А ведь от истинного облика оно не меньше, чем от размыкания мироздания… Мать вашу, Волки, как же вы меня подставили из самых благих побуждений! Впрочем, Райнэя тоже права — я зарвалась. Забыла, что здесь я не ради абстрактного несения благодати в массы, а чтобы вытащить отсюда конкретного человека. Соответственно, и вести себя должна была не как Ирма диа Алиманд, а как засланный агент разведки с конкретным заданием. И еще забыла, что даже святых со всей их несомненной мощью время от времени побивают камнями, если не делают чего похуже…
И теперь сполна заплачу за эту забывчивость.
Андсира, к тебе взываю!!! Да, я знаю, что «моленье о чаше не красит», но неужели для меня нет ни одного шанса отбиться? Неужели все, что было — зря?! И доверие Гурда, и простодушная детская восторженность Китт, и гитара Луга в руках Лоти?
— Тогда не тяни резину за хвост! — бросаю я прямо в лицо Райнэе. — Хочешь прибить, прибивай скорее. Пока мои руки скованы, у тебя это великолепно получится. Все равно ведь не больше чем убьешь. Над душой моей власти у тебя нет. Да и над силой тоже — я не Ланнад, если еще помнишь такую.
— О да, ты не Ланнад, — спокойно кивает Райнэя. — Именно поэтому поединка не будет. Я, знаешь ли, не люблю рисковать. Но вот что у меня нет власти над твоей душой — заявление, прямо скажем, преждевременное. Ибо Лугхад все‑таки сплел свой Черный Венок! И он был совершенно прав, утверждая, что услышавший все пять Слов навеки распростится со Светом в своей душе!
Она хлопает в ладоши, черные атласные занавеси за ее спиной раздвигаются, и я вижу Гитранна — в том же великолепном наряде, надетом Им ради Дня Благодарения, с которого ни ниточки золотой не упало, и в руках у него гитара… Вот только глаза Его пусты и холодны, словно сделаны из бирюзового льда, и на лицо вернулась прежняя отрешенность от всего земного, отсутствие понимания, где и зачем Он находится. Я невольно закрываю глаза — сейчас, холодно прекрасный, Гитранн невыносимо страшен! Таким Он был, когда возвращался в Кармэль после неудачной попытки бегства…
— Что ты опять с ним сделала? — непроизвольно вырывается у меня. — Опять — птицей в лицо?
Она кивает:
— Не правда ли, просто, но эффективно? Ненадолго же хватило твоего «вспомни все»! Впрочем, ты ведь так и не выучилась прикладной магии, так откуда тебе распознать «длинный поводок»?
Несмотря на то, что я холодею от ужаса, по краю сознания скользит мысль, что есть в ее словах какая‑то зацепка, какой‑то ключ к победе… Пытаюсь сосредоточиться — на принятие решения секунды, и даже думать страшно, чем заплатит Братство, если я не найду эту лазейку. А ее не может не быть — в конце концов, не полные же идиоты пишут те самые романы!
— Если мне не изменяет память — четыре Смертных Печати ты уже слышала. Что ж, перед тем, как твое сознание распадется на осколки, у тебя будет возможность насладиться пятой. Смею думать, что вещь, заряженная силой Камня, вышла у твоего Магистра лучшей из пяти.
Точно! Она не слыхала ее раньше! Она рассчитывает, что это всего лишь завершающее заклятие в магической цепи, которой Он опутал меня! Она так и не поняла, что информагия — это не только и не столько набор слов, сколько индивидуальный подход к каждому… Неизвестно откуда, перебивая недодуманную мысль, в сознание врывается давнее, не помню, где и когда слышанное: «По зову памяти былой о днях до Солнца и Луны…» 
— Ты не захотела покориться своим желаниям — и они уничтожат тебя… Начинай, Луг!
…Его рука медленно‑медленно тянется к струнам…
О Андсира всеблагая, если мои деяния угодны тебе, ты оборонишь свою дочь!
— Я вызываю Голос мой, чтоб силы сделались равны!!! — резко и отчетливо бросаю я в тишину за полсекунды до того, как ее разбивает первый аккорд.
Но он раздается, этот аккорд, и туманно‑радужная пелена Замка‑без‑Лица застилает мой взор… мягкое, вкрадчивое кружение… а ведь Он еще даже не начал петь…

Лота и Тэль‑Арно, младший брат мечевластителя Снэйкра, только что сменились с дежурства. 
— Ну что, пошли домой? — Тэль‑Арно благодушно хлопнул по плечу подругу. 
— Подожди минутку, я сбегаю за нашей гитарой в комнату стражи, — попросила Лоти. — А то как‑то даже неловко каждый раз у Лугхада его инструмент просить… 
— Давай только быстрее, — не стал спорить Тэль‑Арно. 
Лоти торопливо зашагала через мощеный булыжником двор, а ее напарник остановился у ворот, задумчиво рассматривая вырезанных из камня чудищ, что покрывали стены Дворца Ульвенгельд, самого роскошного помещения из всех Залов Ночи. 
— Тэль? — неожиданно раздался у него над ухом голос старшего брата. Тэль‑Арно в жизни не слышал его ТАКИМ взволнованным. — А где Лотиа‑Изар?.. 
Когда Лоти с гитарой в руках подбежала к воротам, Снэйкр оглушил ее известием: 
— Вчера Луга и Лигнор взяли прямо на Лестнице. Говорят, сам лорд Райни был при этом. 
— Кто взял? — севшим голосом переспросила Лоти. Лицо ее на глазах делалось белее мела. 
— Разве это важно? Сколько‑то наших, сколько‑то Ниххатовых черных… всю Лестницу оцепили. Факт тот, что сейчас с ними разбираются непосредственно вон там, — Снейкр махнул рукой в сторону Дворца Ульвенгельд. — Видать, что‑то серьезное, если не в подземелья бросили гнить, а в Бронзовый Покой потащили… 
— Почему? — тупо спросил Тэль‑Арно, потрясенный известием не меньше Лоти. 
— Там щит энергетический, защита против магии… Ой, боюсь я за них, слов нет, как боюсь! 
Глаза Лоти вдруг вспыхнули ярче солнечных бликов на мече: 
— Ребята, что хотите, но я должна… Я должна узнать, что там происходит! 
— Как? — безнадежно махнул рукой Снэйкр. 
— А я по глухой стенке влезу, по химерам! Там же под самой крышей пара окошек для вентиляции — пролезу внутрь на перекрытия и сверху с балок посмотрю! 
— С ума сошла! — горячо возразил Тэль‑Арно. — Ты хоть представляешь, что с тобой за это сделают? Да не с тобой одной — со всеми нами! 
— Вот и надо сейчас лезть, пока никого нет во дворе… А вы подстрахуйте меня, ребята, я вас очень прошу! Ну пожалуйста! 
На минуту воцарилось тягостное молчание, во время которого, как и во время разговора, троица как‑то незаметно смещалась от ворот к дворцовой стене. 
— А, гори оно все!.. — вдруг ударил ее по плечу Снэйкр. — Сам полезу, не вас же подставлять! 
— Нет, я должна, — тихо, но настойчиво возразила Лоти. — Я самая легкая, а там перекрытия ненадежные — сколько лет служат… 
Они уже стояли под стеной. 
— Ладно, лезь скорее, раз так, — согласился Снэйкр. — Ой, полетят наши головушки за то, что мы сейчас с прибором положим на присягу! 
Лоти торопливо разулась, скинула форменный красный камзол, оставшись в том серо‑голубом одеянии, в котором была в лесу. Прислонила к стене гитару, секунду посмотрела на нее — и вдруг решительно пристроила за спину. 
— Великая Луна, инструмент‑то зачем? — всплеснул руками Снэйкр. — Ты, Лоти, видно, немного того от волнения… 
— Не спрашивай, — упрямо бросила Лоти, уже карабкаясь по стене. — Сама не знаю, но чувствую — надо зачем‑то… 
Тэль‑Арно завороженно следил, как девушка ловко взбирается все выше и выше, как легко находят опору в каменной резьбе ее тренированные руки и ноги… Снэйкр, будучи куда большим прагматиком, тревожным взглядом окидывал двор, не спуская руки с рукояти меча. 
Когда из‑за угла вышли двое в черной парадной форме, указывающей на принадлежность к внешней гвардии, он сразу же кинулся им наперерез. Один из черных уже открыл было рот, чтобы окликнуть Лоти, но Снэйкр заступил им дорогу: 
— Тише, ребятушки, ради всего святого! Не переполошите весь дворец! 
— Да ты видишь — кто‑то на стену лезет! — тут же возмутился один из черных. — Не положено! 
— В том‑то и дело! Лоти Серид с братцем моим поспорила на бочонок красного, что залезет по стене, влезет в слуховое оконце, вылезет из соседнего и спустится назад по стене же. А вы своим криком чуть все развлечение не сорвали! 
— Бочонок красного — это вещь, — заметил другой черный. — А гитара‑то зачем? 
— Так в этом‑то вся и соль! — Снэйкр вздохнул с облегчением — судя по всему, черные ничего не знали о том, что сейчас творится в Бронзовом Покое. — Заденет она за балку, струны звякнут — и все, проиграла, скинут ее с перекрытий. 
— Хм‑м… А ловко придумано! — восхитился первый. — Можно нам тоже посмотреть? 
— Знаете что, ребятки… Если хотите, чтоб от вас польза была, последите с той стороны, чтоб патруль не появился, а появится — попробуйте уболтать, чтоб, будучи при исполнении, не испортили все. Нам‑то самим не с руки, нам за Лоти следить надо. 
— Ладно. Только уговор — вино распиваем впятером! 
— Заметано! — ухмыльнулся Снэйкр. 
— Ну ты даешь! — восхитился Тэль‑Арно, когда черные скрылись за углом. — Это ж надо было так их!.. 
— Это я с перепугу, — мрачно бросил Снэйкр, проверяя, легко ли ходит в ножнах меч. — Хорошо, что обошлось без драки — кровь и трупы нам сейчас совсем ни к чему. 
Тем временем Лоти уже протискивалась в слуховое окошко. Если бы действительно был спор, она бы выиграла его — струны не звякнули… 

Долгий‑долгий проигрыш, он уже истомил меня, кружится голова, и я почти не осознаю, когда вступает этот рвущий душу, знакомо бесплотный голос:

Слабый шорох вдоль стен, мягкий бархатный стук,
Ваша поступь легка — шаг с мыска на каблук…

Танец, снова танец… Снова полупризрачное кружение масок среди черных мраморных стен, и два застывших Нездешних лика — оправленный в медь и оправленный в серебро — сливаются как по заказу… Я изрядный танцор, прикоснитесь же, лаийи — я выйду! Вот только я не лаийи, и не в моих силах прикоснуться…
Слова… я не слежу их, я в том состоянии, в каком можно только танцевать, — но я знаю, что прикована к столбу, все, что я могу — тряхнуть головой, разметав волосы, и я плачу, плачу… о, как мучительна и блаженна эта жажда небытия, особенно сейчас, в проигрыше между куплетами, и кружится, кружится мир вокруг прикованной меня, и с ласковой укоризной — глаза в глаза — тот, кому я сказала «vade retro» и кто теперь потерян навеки. Я знаю, что буду теперь умирать долго, долго, видя перед собой лишь это немыслимо прекрасное лицо и этот все понимающий взгляд, но уже никогда не ступлю в круг рядом с ним… Так умирал Лугхад, так буду умирать я — века, вечность…

И не вздумайте дернуть крест‑накрест рукой —
Вам же нравится пропасть, так рвитесь за мной…

Он убьет меня, уже почти убил… Так мне и надо — я сама взрастила в себе зерно своей гибели, отвергнув, но не сумев отречься от желаний… Снова проигрыш — боги мои, какая пытка… нет, я не буду умирать века — я умру прямо сейчас из‑за невозможности вторить музыке движеньем, взорвусь, разлечусь осколками, как и предсказывала Райнэя… плавный ход мелодии, словно чья‑то молитва за мою грешную душу… покойся с миром…

Requiem aeternam dona eis
Domine
Et Lux perpetua
Luceat eis…

Чистый, светлый, пронзительный голос девушки вплетается в мелодию, умело подстраивается к ней, словно так и надо — и звучание Языка Закона быстро очищает мое сознание, гонит из него гибельные наваждения… Его гитара звучит еще немного, потом Он почти испуганно роняет руки, но в Его игре уже нет нужды — теперь звучит другая гитара, над моей головой, сверху. Совсем другая мелодия — мягкая, мудрая, печальная, и голос девушки, какому лишь с небес и раздаваться:

Ты опоздал, мой светлый лорд, — увы, ты опоздал,
Ты был рожден — а мир твой умирал…

Поднимаю взгляд туда, ввысь… На одной из балок, в холодном луче, падающем из слухового оконца, стоит Лоти в своем голубоватом одеянии. Ноги ее босы, в руках гитара, и вся она — Свет и голос Света. Едва заслышав этот голос, Райнэя падает на колени, закрывает лицо руками, застывает неподвижно, словно и вправду стала Камнем. Мучительная судорога бежит по лицу Гитранна, но эта судорога ломает застывшую маску, словно лед трескается, и Его лицо на глазах становится таким же, как было в лесу, когда Он пил вино из моих ладоней… А я оживаю с каждым новым словом, сознание делается необыкновенно чистым и ясным, мысли легки, и силой полнится тело! Лоти царит, Лоти торжествует, голос ее — ветер, пламя, прибой, все, что живет и движется, в отличие от мертвого Камня:

Что ты увидел в искореженном стекле?
Суккубов, пляшущих под звуки виреле,
Греха и смерти похотливый карнавал?
Рога драконов, яд змеиных жал,
Отрубленную голову пажа,
Которую ты в губы целовал?

О нет, ты видел рыцаря в плаще,
Что силы не растрачивал вотще,
С хрустальной чистотою дум и дел…

Она, Лоти, и есть сейчас этот рыцарь — дева‑воительница из тех, что склоняются над Чашей. Лоти… да нет, не Лоти — Азора Лотастар! Она же сейчас в своем Истинном Облике — боги мои, это не входившая‑то в Круг Света!
Шальная мысль посещает мое просветленное сознание. Да, она женщина, но в то же время и рыцарь, и власть ее — власть Неба. Значит… значит, можно рискнуть на контакт «спина к спине», сильнее которого, как уверяет Лайгалдэ, у Братства ничего нет — объединение сил, рождающее качественно новую светлую мощь!
Единственное препятствие — Азора не знает контактных слов‑ключей. И все же стоит попробовать, стоит‑стоит!
Лицо Гитранна уже совсем ожило, с волнением и восхищением Он поднимает глаза вверх, любуясь своей неожиданно талантливой ученицей. Голос ее мягко замирает, дочитывая не подлежащий обжалованию приговор над Райнэей:

По доброй воле инфернальное избрав,
Ты навсегда отрекся от Добра —
Но я тебя не в силах осуждать…

Где она слова‑то такие нашла — здесь, в Кармэле?! Во сне увидела? Райнэя бьется, словно от удара током, когда Азора еще ласковее повторяет: «Но я тебя не в силах осуждать…» Снова слова заупокойной, последний аккорд… Все замерло. Лоти стоит на балке, опустив гитару к ноге и словно не вполне понимая, ЧТО сделала.
И я решаюсь.
— Азора! — зову я. Она поворачивает голову, сплетая свой взгляд с моим.
— Азора! Наверху голубое, внизу же — зеленое!
Она секунду медлит. И вдруг с просветлевшим лицом отвечает:
— Между голубым и зеленым найдется место для любого цвета.
Так, следующая задачка посложнее — она же не знает Высокой Речи… зато, как все Последние, знает Язык Закона. Считает или нет?!
— От начала дней и вовеки пароль мой — Dismay.
«Dismay» на Языке Служения — Мера. Буквально «надежное, то, на что можно положиться». Но Мера дается для земли, небу же необходима…
— От начала дней и вовеки отзыв мой — Credo, — спокойно и четко произносит Азора, словно затвердила эту формулу в храмовой школе.
Получилось!!!
Не успеваю я осознать это, как словно огромная волна подхватывает и несет меня, и вся яркость мира врывается в мое сознание. Я — это я, Элендис Аргиноль… и Тали, Жрица Ветра, что застыла сейчас под аркой Храма в Заветном, ослепленная яркостью огненного заката, и веселая, немного циничная Жрица Жизни Мадлон, и тихая добрая Тинка, пробудившаяся среди ночи в своей девичьей постельке, и сильная, спокойная, надежная, как твердь под ногами, Ярри, на минуту отложившая тренировочный деревянный меч…
Мы пятеро — единое сознание. МЫ — ЭТО Я.
Инициация свершилась. Я стала полноправной Леди Огня. И это куда большая победа Света, чем возвращение Гитранна, чем даже обретение Азоры!
Я — Королева, Вечная Жрица, которой подвластны все силы мироздания. В этот миг я — земное воплощение Скиталицы, одной из двух, что когда‑то увидели этот мир во сне.
Спокойно я вынимаю руки из каменных гнезд — они проходят сквозь камень, как сквозь воду, Слегка встряхиваю ими, разминая, — золотые цепочки скользят по запястьям, темно‑зеленые рукава стекают к локтям.
— Прыгай сюда, — радостно кричу я Лоти. — Да не бойся! Помнишь, как Гитранн у нас дома прыгал — давай и ты так же!
— Ага! — кричит Лоти в ответ и через секунду уже легко опускается рядом со мной, словно пушинка, которую ветер бережно положил на землю. Глаза ее так и сверкают — не знаю, что творится в ней, но явно тоже прибыло могущества.
Гитранн, улыбаясь, подходит к нам, слегка целует Лоти в макушку — та так и вспыхивает от удовольствия.
— Ты молодец, Лотиа‑Изар! Не так уж долго я был твоим учителем, но до конца жизни буду гордиться такой ученицей…
— Восторги на потом, — осаживаю я их. — Сначала надо решить, что вот с ней делать, — указываю на Райнэю, все еще корчащуюся на полу. Она поднимает голову на мой изменившийся голос… да, конечно, я ведь произнесла это голосом Тали.
— Ты узнаешь меня? — спрашиваю я‑Тали, холодно глядя в карие глаза навыкате. — Мы уже много раз встречались с тобой — помнишь?
Она кивает. Испуг сделал ее почти некрасивой.
— Встречались мы с переменным успехом. Несколько раз тебе как следует доставалось от меня — ты помнишь это и боишься. Несколько раз мне доставалось от тебя… Вот ты сейчас сидишь и думаешь, что это все случайность, что если бы не проклятая песня проклятой девчонки… так ведь, Райнэя? Или все же — Эффа?
— Райнэя… — шепчет Азора.
— Ты не догадывалась, что она и лорд Райни — одно лицо? — оборачиваюсь я к ней. — Да, это тело каменной лаийи, но от самой лаийи Ольды тут уже несколько сотен лет как ничего не осталось. Некий демон весьма высокого ранга, узнаваемый именно по невозможности долго быть одного и того же пола, занял это прекрасное тело и расположился в нем с комфортом. У этого демона много имен, я предпочитаю старомодное кардорийское Эффай.
Мы стоим треугольником вокруг нее и смотрим сверху вниз. И она молча смотрит на нас — снизу вверх. Те, которые я, внутри меня советуются между собой незаметно для окружающих.
— В общем, так, — говорю я наконец устало. — Ты мне надоела. Ты очень надоела всем, которые я. Не буду говорить высоких слов насчет злодеяний, которые переполнили чью‑то там меру, — не мне судить. Видят боги, я не собиралась трогать тебя, когда шла в Кармэль. Мне был нужен один человек, а не игра в мировую революцию или там падение Кольца. Но ты слишком много о себе возомнила и напала первой. Ты рассчитывала стереть меня в порошок до того, как я обрету проектную мощность, но… получилось то, что получилось. Элендис Аргиноль отпустила бы тебя, но сейчас я — это Я. Правда, даже в этом состоянии я не могу уничтожить тебя совсем, но в моей власти причинить тебе очень много очень существенных неприятностей. И сейчас я это сделаю, потому что некоторые вещи оставлять безнаказанными преступно. Конечно, Азора сковала тебя Словом всего на час, а то и на полчаса, но уверяю тебя — я уложусь в эти полчаса. На сем речь прокурора считаю законченной. Да, предупреждаю: попытаешься превратиться в птицу — воздух тебя предаст, а потом я из ложно понятого чувства справедливости позволю Магистру Гитранну придушить эту птицу своими руками. Понятно?
Она все так же сжимается в комок у наших ног и молчит. Что ж, по крайней мере в неразумном поведении эту тварь обвинить не мог никто и никогда.
— Значит, понятно, — заключаю я. — В таком случае, Гитранн и Азора, отойдите к дверям.
Они без лишних слов выполняют мою команду. На секунду я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале из полированной бронзы — молодая женщина в темно‑зеленом, с темно‑рыжими волосами, разметавшимися по плечам, и язычком зеленого пламени меж бровей… Бесконечно свободная. Неуничтожимая в принципе.»
«Я ОГОНЬ — ТЫ ЗОЛА! Я ЖИВУ — ТЫ ЖИЛА!..»
Уверенным движением я поднимаю руку в луч дневного света и легко, словно давно к этому привыкла, выхватываю из ниоткуда свой кинжал с посеребренным лезвием. Лишнее доказательство того, что инициация состоялась. Отрезаю кинжалом прядку волос, кладу на ладонь и легко выдыхаю — йо‑хха!
Огненные волоски тут же разлетаются по залу, словно подхваченные ветром, и там, где они опускаются, мгновенно вспыхивает пламя. Я отхожу к дверям, обнимаю за плечи друзей и с минуту любуюсь, как разгорается мое пламя, которое не загасишь ничем…
Говорят, демоны, умирая, всегда страшно кричат. Волосы и платье той, что была Райнэей, уже вспыхнули, но она все так же неподвижна и лишь хрипло стонет, стиснув зубы.
— До чего приятно смотреть на врага, ведущего себя с достоинством, — кажется, это произнесла я‑Ярри. — Прямо сердце радуется. Пойдемте отсюда скорее — самое большее через десять минут пламя охватит все здание. Огонь‑то нас не тронет, а вот рухнувшей балкой пришибить может запросто.
Гитранн и Лоти снова подчиняются. Мы бежим к выходу по коридору, сплошь выложенному синевато‑серым мрамором цвета грозы, и на бегу я чувствую, как я‑мы снова становлюсь я‑Элендис, как покидают мое сознание сестры‑жрицы, возвращаясь к прерванным делам. Последней уходит Тали, одарив меня на прощание мысленным эквивалентом одобряющей улыбки.
— А вот теперь, судя по всему, и начнется бразильский карнавал, — озабоченно произношу я — снова всего лишь я, Элендис Аргиноль. — Который, как известно, всегда сопровождается массовыми потерями населения…

Странно, когда я была едина впятером, то воспринимала происходящее достаточно бесстрастно, а теперь, снова став лишь собой, начинаю волноваться все сильнее и сильнее. Казалось бы, теперь‑то чего бояться — от Райнэи, она же лорд Райни, уже сейчас остались одни обгорелые кости…
Если кто‑то сочтет это тривиальным актом мести — он будет неправ. Во‑первых, я сильно ограничила эту дрянь во времени и пространстве — теперь, моими стараниями, она лет сто вообще не сможет воплотиться, а прежнего могущества не достигнет еще дольше. А во‑вторых… в какой бы облик она ни воплотилась после, это уже не будет Ольда Райнэя, та, кого любил Джейднор Аран, та, кто помогала ему воздвигнуть Башню Теней! Эта душа обретет покой, это имя больше не будут марать разной скверной!
Гитранн, Азора, Ольда — три свободные души. И если хоть кто‑то посмеет сказать, что это такая мелочь в масштабах мироздания…
Когда мы выбегаем на мощеный двор, страшный грохот и треск раздаются за нашими спинами — обрушилась кровля Дворца Ульвенгельд. Только бы напрасных жертв не было — мало ли народу во дворце, когда мы по коридору бежали, то и дело натыкались на каких‑то слуг.
«Бразильский карнавал» уже в самом разгаре: кто‑то прыгает прямо из окон, кто‑то сцепился у ворот… Быстро и осторожно касаюсь толпы мыслью — теперь это получается у меня легко, словно уже сто раз делала. Тише, тише, вы под моей рукой… слава богам, пока только один или двое погибших, а раненые — это не страшно, сейчас мне дана власть в неделю заживить без следа любое увечье вот этим простым мысленным прикосновением. Интересно, они что — настолько поддались панике, что до сих пор не заметили, что мой огонь не жжет живую плоть?
— Вот вы где!
Снэйкр рвется к нам через двор, мечом расчищая дорогу Тэль‑Арно, который ведет в поводу двух гвардейских вороных коней, уже оседланных.
— Что с Райни, не спрашиваю — кажется, и так ясно, — задыхаясь, выговаривает Снэйкр, оказавшись рядом с нами. — Кто это так радикально сработал? Неужто ты, менестрель?
— Я тут вообще ни при чем, — отводит глаза Гитранн. — Огонь зажгла Лиганор, но Слово сказала Лотиа‑Изар.
— Даже так? Вот так и узнаешь, что полжизни прожил бок о бок с заклинательницей! А впрочем, я всегда знал, что Лоти еще покажет им всем! — говоря это, Снэйкр продолжает расчищать дорогу — теперь в направлении ворот. — Ладно, отставить разговоры! Значит, на каждую лошадь — по двое, мужчины берут на седло женщин — и ходу отсюда, пока у людей первый шок не прошел и они не осознали, кто тут главный возмутитель спокойствия!
— Тогда к нам, наверное, не стоит… — растерянно говорит Гитранн. — Наш дом многим известен…
— Да при чем тут — к вам, не к вам! Я говорю — бегите прочь из Каэр Мэйла, пока дороги не перекрыли! Ниххату в компетентности не откажешь, суток не пройдет, как на вас охота начнется. Лоти, нечего кривиться, к тебе это тоже относится. Да не переживай ты так! Зато в Орден вступишь, о котором так мечтаешь…
— Уходить именно сейчас? — переспрашиваю я. — Не бесчестно ли, мечевластитель Снэйкр?
Он смотрит мне в глаза.
— Знаете, леди Лигнор — не бесчестно ничуть. Все, что вы могли сделать для города, вы уже сделали. Путь ясен, Райни нет, а нас нельзя всю жизнь вести за руку. Мало же вы цените себя, если считаете, что в Каэр Мэйле не найдется тех, кто продолжит ваше дело! Именно поэтому я и остаюсь. И ты, Тэль, можешь остаться, если хочешь…
— Нет, — Тэль‑Арно краснеет, как его камзол, — я с Лоти… В конце концов, нужен же им еще хоть один меч!
— Так я и знал, — Снэйкр чуть улыбается и вдруг наклоняется к моему уху: — А кроме того, леди Лигнор, это ваш единственный шанс остаться для города простым человеком, а не новым воплощением Королевы! Когда учишь тому, что «так может всякий», ни к чему оставлять лишние доказательства, что сам‑то ты — не совсем «всякий».
— Спасибо, мечевластитель, — отвечаю я тоже шепотом. — Я и не догадывалась, что ты настолько мудр…
— А, пустое, — он хлопает меня по плечу. — Ну, по коням, не теряйте времени! На нас уже оглядываются! И как только будет возможно, разрезайте мир, или как это у вас называется…
Действительно, разговоры уже излишни. Главное — обе гитары и мое ожерелье — при нас, а все остальное не имеет никакого значения. Ветер поднимается, кони бьют копытами, мы уже в седлах…
— Удачи вам! — кричит Снэйкр и с размаху шлепает по крупу обеих лошадей.
— И тебе удачи, Снэйкр! — кричу я в ответ, уже стремительно удаляясь от ворот. — Спасибо за все!

…Ветер, ветер в лицо. Ветер отбрасывает назад не только плащи, волосы и гривы коней, но и голоса. Ветер леденит мою полуобнаженную грудь, позвякивает подвесками ожерелья, вбивает дыхание обратно в горло.
Мы с Гитранном — впереди, на Лотиной кобыле с белой звездой во лбу. Я сижу боком, по‑женски (какой идиот придумал, что женщине удобнее сидеть именно так?!), но кольцо рук Гитранна, сжимающих поводья, надежно, оно не позволит мне упасть даже на самой безумной скорости. Скосив глаза влево, я вижу Его лицо — напряженное почти до вдохновенности, и как пламя на ветру, летят за Ним Его длинные волосы… Прямо‑таки Нездешний валлийских легенд, эльф из Дикого Гона.
На три шага поотстав от нас — Лоти и Тэль‑Арно. Эти скорее вызывают в памяти герб рыцарей‑храмовников — два война на одной лошади. Лоти все в той же длинной голубой рубахе и босая, но все равно — рыцарь. Поводья в ее руках, Тэль‑Арно крепко обнимает ее — пожалуй, крепче, чем это необходимо таким хорошим наездникам, как он и она…
Город мы пролетели пулей, пронеслись по его улицам, как знамение перемен, и цокот копыт звоном отлетал от вечно мрачных каменных стен, и те, кто успевал разглядеть цвет наших с Гитранном волос, угадав истину, кричали нам вслед слова прощания…
А сейчас стелется под копыта коней выжженная солнцем трава, испуганно кидается прочь серенькая степная лисичка, вспугнутая топотом, и вьется, вьется пыль далеко позади нас — кажется, мы летим так быстро, что она не успевает даже коснуться нас.
Время встало. Нет ничего, кроме этой бешеной скачки.
Ветер относит голоса, поэтому в первый момент мне вообще не удается услышать оклик Тэль‑Арно. Но у Гитранна более чуткий слух — он слегка натягивает поводья, позволяя «двум храмовникам» поравняться с нами.
— Нужна передышка! — снова кричит Тэль‑Арно, захлебываясь ветром. — Еще полчаса такой скачки, и я загоню своего коня!
— Нет, наша еще может бежать, — отзывается Гитранн. — Наверное, потому, что мы с Лиганор легче, чем вы с Лотиа‑Изар…
— Прежде всего потому, что я подпитываю ее силой, — вмешиваюсь я. — Тэль прав — я совсем забыла, что равняться надо на слабейших. Так что доезжаем шагом вон до того березового колка в ложбинке и там встаем на отдых.
Березы здесь совсем не похожи на мои родные ругиландские и даже на те, что были во вчерашнем лесу — сероватые, неровные стволы, испятнанные лишаями наростов, мелкие, с ноготь большого пальца Тэль‑Арно, листья, И в отличие от того же леса, желтизна только‑только тронула их кроны. Однако в траву, которая здесь несколько зеленее, чем в остальной степи, уже порядком насыпалось золотых монеток.
— Раз березы и зеленая трава, значит, вода близко, — замечает Лоти.
— Все равно не докопаемся — нечем, — машет рукой Тэль‑Арно. — А жаль. Пить хочется.
— И есть, — добавляет Лоти. — Лошадям‑то что, здесь трава неплохая. А вот нам…
— Слушайте, — неожиданно говорит Гитранн. — Зачем мы вообще дернулись в степь?
— Как зачем? — удивляется Лоти. — Снэйкр же велел нам убираться из города, пока не началось…
— А не проще ли было заехать куда‑нибудь на окраину и разомкнуть пространство там? Вчера же получилось…
— Сегодня не получилось бы, — перебиваю я. — Ты считаешь, я не проверяла? Боюсь, что это можно было сделать только вблизи от нашего дома — ты за не знаю сколько лет сделал из него самое настоящее место Силы.
— Почему же ты молчала об этом?
— Потому что Снэйкр мудр. Если бы мы не убрались из Кармэля в первый же час, мы могли не сделать этого вовсе. Особенно Лоти — это в ее стиле. Да и у тебя, Гитранн, временами бывают приступы личного героизма. И что бы я одна смогла против вас всех со своим инстинктом самосохранения? А так — тыгыдым, тыгыдым, тыгыдым, все мысли ветром выдуло, а когда остановились — так уже далеко от города, возвращаться вообще никакого резона.
— Да, некая логика в этом есть, — признает Гитранн. — Но тогда почему бы нам не попробовать разомкнуть пространство прямо здесь?
— Попытка не пытка, — я напрягаюсь, пытаясь вызвать в памяти картину той вчерашней осенней лесной поляны. Картинка норовит расплыться, смазаться — верный знак силового противодействия, но пассивного. При активном бывает рябь, как помехи на телеэкране. А пассивное — плохо, но съедобно, сила пробивается силой же. Еще раз попробуем… Нет, не фиксируется. Хоть стреляйся — не фиксируется!
— Иди сюда, Гитранн, — бросаю я сквозь зубы. — Войди в мое сознание — будем пробивать объединенными усилиями.
Наши руки соприкоснулись. Странно, почему‑то я совсем не чувствую Его у себя в мозгах…
— Представляй нашу поляну у озера, — отрывисто командую я. — Представил?
— Плывет слегка…
— Ничего страшного, у меня тоже плывет. Так, теперь я фиксируюсь на определенном ориентире, поддерживай меня и тоже фиксируйся…
Так, что же выбрать? Озеро? Нет, слишком абстрактно, лучше старую иву у воды, с торчащей из низа ствола молодой порослью и с кучкой рыбно‑грибных очисток в ямке у корней… Черт, я по‑прежнему не ощущаю Его поддержки!
— Зафиксировался? — спрашиваю я все так же отрывисто.
— Вроде да… Камень, на котором Лоти грелась, так?
— Блинн! — я в отчаянии ударяю рукой по стволу березы. — Я об этом камне даже не думала! Гитранн, ты что, совсем меня не читаешь?!
— Не могу понять… Контакт какой‑то… наполовину подсознательный, как тогда, когда ты Говорила у нас дома. Я скорее угадываю движение образов в твоем мозгу…
— И угадываешь неверно! — я начинаю злиться, а это, как известно, концентрации не способствует. — Попробуем еще раз!
Эх, раз, еще раз… Весь следующий час целиком уходит на пробы. С Гитранном почему‑то так и не получается полного контакта. С Лоти контакт получается легко, но и наших с ней объединенных усилий недостаточно, чтобы сломать стенку пассивного противодействия…
— Подобьем итоги, — наконец мрачно говорит Гитранн. — Нас четверо. До Бурого Леса в самом лучшем случае еще пять суток пути таким же галопом. Все питье — литровая фляжка Тэль‑Арно, и то не с водой, а с вином. Вся еда — горсть сухарей в седельной сумке Лотиа‑Изар. В степи, правда, бегает всякая живность, но у нас только два меча и кинжал Лиганор — ни лука, ни стрел. А подзывать животное к себе, чтобы убить, — за такое можно и эмпатическими способностями поплатиться. Плюс на четверых — два плаща, из них один шелковый. Здесь, где есть топливо, это неважно — Огненные мы с Лиганор или нет? — но там, где гореть будет нечему… Короче, Снэйкр загнал нас в ловушку.
— Почему сразу Снэйкр? — возражаю я, но, если честно, без особого энтузиазма. — Он же не мог знать, что зона непроходимости простирается на целый день пути!
— Ладно, не Снэйкр… Сама же говоришь: не важно, кто виноват, важно, что делать. А на этот вопрос у нас есть только три варианта ответа. Первый — двигаться дальше, в надежде на то, что попадутся Волчьи кочевья…
— По‑моему, дохлый номер, — отзывается Тэль‑Арно. Все время, пока мы с Гитранном маялись дурью, они с Лоти шарились под березами в поисках грибов. И кажется, не совсем безрезультатно.
— Вот и я того же мнения. Второй вариант — вернуться в город, где нас ждет с распростертыми объятьями лорд Ниххат. Дальше повторится сцена на Лестнице — договорить Слова нам помешают мечи и арбалеты гвардии.
— Тоже верно, — со вздохом произносит Лоти. — А какой третий вариант?
— А третий — развести костер, поджарить на нем то, что вы насобирали, перекусить и лечь спать. А наутро снова попытаться раздвинуть ткань мироздания. Возможно, сейчас неблагоприятное время, или мы просто устали, или сидим не на том месте — не полная же здесь непроходимость… Данный вариант хорош всем, кроме одного: если он не сработает, выбор автоматически сводится к первым двум.
— Вот когда сведется, тогда и будем думать, — подвожу я итоги дискуссии. — А пока действуем по форме номер три.
…Лоти снимает с огня палочки с жареными подберезовиками. Жалкая горстка — этим бы котел каши приправить, да только нет у нас ни котла, ни крупы…
— Я, пожалуй, не буду есть, — решительно говорит Тэль‑Арно. — Я с утра баранины с фасолью наелся — до сих пор желудок молчит. Ешь ты мою порцию, Лоти.
— А ты мою, Лиганор, — поддерживает его Гитранн. — Я привык голодать.
— Ничего подобного! — я пытаюсь воспротивиться, но Он решительно сует мне в руки свою палочку:
— Давай ешь, не упрямься. Тебе завтра силы понадобятся стенку проламывать, а уж я‑то знаю, какая ты бываешь, когда голодна!
Голод и настойчивость мужчин берут свое — мы с Лоти уминаем все грибы с сухарями, даже крошек не остается. Грибы плохо прожарились — сердцевина полусырая, а снаружи уже обугливаться начали — зато на двоих это действительно ужин, а не способ еще сильнее раздразнить желудок. Затем Тэль‑Арно пускает по кругу свою фляжку. Каждому по глотку, больше нельзя. Смеркается. Костер уже прогорел, волны жара ходят по алым угольям.
Костер у нас необычный — сухие березовые ветки сложены кольцом вокруг пространства, на котором лежа могут устроиться четверо. Только это позволит ему отдавать нам тепло до самого утра — такое магическое кольцо я без труда удержу и во сне.
— Знаете что, — задумчиво говорит Гитранн, — постою‑ка я эту ночь на страже. Мало ли что…
— Лучше я, — протестует Лоти. — Ты и так уже не ел, а теперь еще и спать не собираешься…
— Именно он, — обрываю я. — Он среди нас единственный Нездешний, а у них ритм жизни более медленный, одну‑две ночи не поспать ничего не стоит. К тому же он и видит в темноте лучше нас всех. А ты, Гитранн, тогда возьми плащ Тэль‑Арно, он потеплее, а мы укроемся твоим — все равно огненное кольцо не даст нам замерзнуть.
— Хорошо, — кивает Он.
Час спустя я уже лежу на охапке сохнущей травы, натягивая на себя край плаща цвета ясеневой листвы. Лоти и Тэль‑Арно рядом со мной давно уже сопят, но ко мне сон не идет, несмотря на усталость, — я всегда плохо засыпаю под открытым небом. То и дело снова открываю глаза и вижу Гитранна, который стоит, прислонившись спиной к березе, и вслушивается в шорохи вечерней степи. Руки Его скрещены на груди под черным плащом Рыцаря Залов, темно‑пламенные волосы схвачены на затылке каким‑то кожаным обрывком, чтоб не мешались, а левая щека испачкана сажей костра… Невольно снова и снова возвращаются в сознание слова Смерти Огня: «Мир припал на брюхо, как Волк в кустах, мир почувствовал то, что я знаю с весны…»  Он не доверяет степи, я знаю это, но сейчас Он — органичная ее часть, куда более органичная, чем любой из нас троих, чем даже фыркающие в березняке вороные кони…
Багровый степной закат… Хорошо хоть дождя ночью точно не будет — не сезон. А то довелось мне однажды вот так проснуться от холодного душа с небес — до сих пор как вспомню, так вздрогну…

Пробуждаюсь я от тихого шепота в самое ухо:
— Лиганор! Просыпайся, Лиганор, очнись!
— А?.. Что? Который час? — выговариваю я еще в полусне, толком не разомкнув век.
— Час после полуночи. Вставай — сюда движется конный отряд!
Меня словно ветром выдувает из‑под плаща.
— Какой отряд, Гитранн?
— Одно могу сказать — не Волчий. Волки ночью по степи с факелами не ездят.
Голова, проклятая, раскалывается. Шесть часов (а вероятнее всего, только пять) для меня — не сон, а издевательство. Небо сплошь усыпано звездами, но луна уже села — чуть заметно серебристое зарево у горизонта. А у другого края горизонта, откуда прискакали мы, медленно, но верно разгорается другое зарево — отсвет земного рыжего огня.
— Через сколько они будут здесь? — спрашиваю я, перепрыгивая через алое кольцо углей, чтобы лучше всмотреться. Тело сразу же обдает леденящим холодом осенней ночи — бр‑р!
— Думаю, меньше, чем через час. Они идут по следу, всматриваются…
— Если я погашу их факелы, будет больше, чем через час?
— Я уже думал об этом. Они зажгут их снова. А если гасить все время — это то же самое, что громко крикнуть на всю степь: «Мы рядом!» Наверняка у них с собой есть какой‑нибудь завалящий маг, а чтобы обнаружить нас, им и такого хватит.
— Так что же делать?
— Прежде всего будить наших рыцарей…
Я прыгаю назад, в огненное кольцо, сдергиваю со спящих плащ Гитранна и заворачиваюсь в него сама.
— Лоти, Тэль, вставайте! Тревога!
Они вскакивают, мутно озираются спросонья.
— На наш след напали!
— Волки? — спрашивает Тэль‑Арно, еще не придя в себя.
— Какие Волки! Это отряд Ниххата! Сколько их там, Гитранн?
— Да уж не меньше двадцати. Отсюда трудно точнее…
— Так, народ, прочь из кольца, сейчас я буду его гасить. Нечего облегчать им задачу!
Кольцо полностью покорно моей воле — достаточно властного «спи!», даже не произнесенного вслух, как оно мгновенно гаснет, оставив лишь теплый пепел.
— Ну что, по коням? — Тэль‑Арно смотрит на нас с Гитранном, ожидая приказа.
— Да, вы седлайте коней. А мы… двадцать‑то минут у нас в запасе есть, Гитранн?
— Столько есть, но не больше. Через полчаса мы уже не сможем бежать, придется Говорить. А через сорок минут, боюсь, и Говорить будет поздно.
— Тогда в последний раз пробуем разомкнуть пространство…
Поляна, поляна, я не очень хорошо помню, как ты должна выглядеть ночью… к черту, попробуем что‑нибудь другое, например…
— Лиганор, это бесполезно] Я снова не читаю тебя!
— Слушай, у меня такое ощущение, что дело в тебе, — яростно шепчу я. — С Лоти у нас все получалось, только сил не хватило. А тебя словно что‑то экранирует…
— Что может меня экранировать? Ты вроде бы счистила с меня все наваждения Райнэи… На мне даже защитного браслета нет.
Защитный браслет…
И тут приходит ослепительное озарение.
— Кольцо! — почти ору я. — Кольцо на твоей правой руке!
— Не говори глупостей, Лиганор, оно серебряное. Я же принимал вчера Нездешнее обличье, но боли не чувствовал…
— А ну сними! — не слушая Его, приказываю я. — Дай сюда… Так я и знала! Если серебро намагничивается, то я ручная крыса из борделя Китт! Оно только посеребренное, кольцо твое! — сую этот несчастный кусочек металла в пояс, а руки трясутся, не слушаясь… — И вот теперь давай попробуем еще раз! Если и сейчас ничего не выйдет — тогда по коням… Руку!
Контакт происходит мгновенно и мощно — словно прожектор включился в ночи. Уверенный энергетический поток Нездешнего — мощное дерево, по которому я взбираюсь плетью дикого винограда. Я нервничаю, меня всю трясет, некогда сосредотачиваться на нашей несчастной поляне, поэтому я цепляюсь именно за этот образ — старые деревья, замшелые и увитые этим самым виноградом…
— Вижу Цель!!! — раздается рядом со мной Его звенящий радостью голос!
Я открываю глаза. В темноте разрыв ткани мироздания почти незаметен — просто в одном месте темнота кажется более теплой и влажной, дрожащей от тяжелых испарений… Гитранн делает шаг — и оказывается ТАМ, Его вытянутая рука выскальзывает из моей ладони.
— Ты удержишь этот разрыв минуты три? — спрашиваю я.
— Постараюсь.
— Тэль, Лота, — кричу я в полный голос, — хватайте лошадей и проводите их слева от меня, со стороны спины! Живее, мать вашу!
— Только осторожнее, — словно с того света доносится Его голос, — по‑моему, здесь болото.
Я оборачиваюсь через плечо — зарево заметно приблизилось, уже можно различить отдельные огни факелов, ветерок доносит обрывки команд. Мы не видны в темноте, но мои крики и звон конской упряжи, судя по всему, были услышаны — отряд быстро спускается в ложбинку с березами. Ничего, несколько минут у нас еще есть. Лота проводит свою кобылу — я кожей ощущаю, как раздвигаются края разрыва, пропуская зверя и его хозяйку.
— Скорее, Тэль, где ты там?
Мы успеем, не можем не успеть… Тэль появляется бегом, таща за собой коня.
— Эй! — крик сверху. — Выходите лучше сами! Вы там, мы же слышим! Все равно не скроетесь!
Тэль решительно шагает через край разрыва, но конь его неожиданно начинает упираться. С замысловатым ругательством юный Рыцарь в Алом дергает за повод заупрямившуюся скотину…
Огонь факела уже мелькает среди берез…
Преодолевая дрожь в коленях, я вскидываю руку:

Отблеск огня на моей руке,
Капля воды в моем кулаке.
Солнечным пламенем, талой водой,
Воины Тени, велю вам:
СТОЙ!

Откуда что и взялось — с перепугу даже что‑то вроде Слова сымпровизировалось! Сработает, не может не сработать — наглость, она города берет.
Так и есть — шок, чисто психологический, но огни замерли, не приближаясь ко мне. Передние ноги… задние… ну Тэль, ну молодец — затащил‑таки в разрыв этого вороного ишака, которого неизвестно за что возвели в достоинство рыцарского коня!

Реку с пути никто не свернет,
Солнца по небу извечен ход.
Именем утра, что гонит ночь,
Воины Тени, велю вам:
ПРОЧЬ!

С этими словами я делаю шаг вперед. Теплый и влажный воздух обнимает меня. С той стороны края разрыва поблескивают зеленоватым серебром. Огонь факела последний раз мелькает между ними — а потом я замыкаю разрыв эффектным ведьмовским знаком, ярко вспыхивающим в обоих мирах сразу. Несколько минут в глазах мешанина из золотых линий и завитков, а когда она гаснет, передо мной лишь трухлявый ствол дерева да яркая сочная зелень на кочковатом бережку озера‑болота… Я поворачиваюсь к своим спутникам.
— Ты снова спасла нас, Королева, — с этими словами Гитранн отвешивает мне низкий поклон…
И вот тогда я подставляю Ему подножку, кидаюсь на Него сверху, и мы катимся по зеленой траве, Он отбивается изо всех сил, но я все равно нахожу Его губы и азартно впиваюсь в них, как вампир в свою жертву, долго не отпускаю, а потом ищу губами Его ресницы и не слишком удивляюсь, ощутив соленый привкус…
—…Лиганор, отпусти немедленно, что ты делаешь, ты с ума сошла, Лиганор, отпусти…
Какое‑то время я еще борюсь с Ним, а потом, покорная новой внезапной вспышке, резко разжимаю объятья и валюсь лицом вниз на одну из кочек, и бешеные слезы неудержимым потоком льются из моих глаз. Я не вытираю их, плачу молча, и сама не знаю, от чего реву — может быть, от страха перед собственным могуществом? А может быть, именно так плачут от радости?
Лоти подходит ко мне — я чувствую — вот‑вот положит на плечо утешающую руку, но Он, не поднимаясь с земли, отстраняет ее, мягко, но властно:
— Не трогай, пусть плачет. Наверное, так надо, — и, задумчиво, непонятно кому и зачем: — Mon faennro na rionat Кааег Maeyl'…
Волосы рассыпались по земле — я опять обронила гребень. Вижу прядку, упавшую мне на щеку и левый глаз, и не сразу осознаю, что если сравнить ее цвет с цветом разметавшихся тут же волос Гитранна, то никакой разницы не заметно.

* * *

А в это время из свинцовых туч, сгустившихся над Кармэлем, с оглушительным раскатом ударила молния — и хлынул ливень, да такой, какого и летом‑то давно не бывало в этих засушливых землях! Небо обрушилось на землю со всем неистовством, и узкие улочки моментально превратились в бушующие реки, и звон и плеск низвергающейся с неба воды заглушил все прочие звуки, так что любой, кто желал быть услышанным, должен был кричать… 
«Он пел — и строка его текла печально, как черная река, звеня, рассыпались зеркала на лица и блики, и время качало головой, летая задумчивой совой над тем, кто нашел какой‑то свой путь в мудрые книги. Огонь обжигал его уста, гитары сухая береста пылала — и в запахе костра мне слышались крики…» 
…И, разбрызгивая вокруг себя дождь, по колено в воде, мечевластитель Снэйкр у парадного подъезда леди Сульвас один отбивался от четверых солдат Ниххата, присланных взять его за пособничество нарушителям спокойствия. Капли дождя водопадом низвергались с выступающей кровли — и разлетались веером, сталкиваясь с бешеной сталью пяти мечей, так что облако водяной пыли окутало схватку… И недвижная, как статуя, застыла в дверях леди Сульвас, старшая из Последних Лордов, до самых расширившихся глаз укутанная в оранжевое покрывало, стояла молча, ни криком, ни вздохом не осмеливаясь помешать любимому, и только вздрагивала, когда до нее долетали холодные капли, обжигая сквозь тонкий шелк… 
— Ишь чего захотели! — смеясь, кричал Снэйкр, ловко парируя удары. — Ничего у вас не выйдет! Весь город слышал и видел Их — всех не перевешаете! Пока жив хоть один человек, помнящий Их, жива и надежда Кармэля! 
«А ночь плавно уходила в степь, с ней вместе уходила его тень, он сам отпустил ее — затем, чтоб рук не вязала… Слеза в ожерелье янтаря сверкала при свете фонаря, как будто заря всходила для притихшего зала. Он пел — словно падала звезда, он пел — словно шаг, и нет следа, он пел, что никого и никогда река не держала…» 
…И, что‑то весело напевая, матушка Маллен и Китт с трудом вытаскивали из‑под навеса огромную жестяную бочку, чтобы подставить ее под щедрый дар неба. Бочка была сильно помята, так что катить ее было весьма затруднительно. Мокрые белесые пряди облепили лица матери и дочери, одежда их вымокла до нитки, но, захлебываясь беспричинной радостью, обе не обращали на это никакого внимания… 
Неожиданно сильная рука оттолкнула Китт в сторону. 
— А ну, уйди, — Ярт навалился на бочку, и та, покачнувшись, сразу стала в нужное положение. — И чтоб я больше никогда не видел, как ты тяжести ворочаешь — не бабское это дело! Поняла, сестрица? 
«Движенье от Братства до родства, от Дня всех Святых до Рождества, цветы и руины торжества в декабрьской стуже — и ноты сошлись в один узор, и в полночь явился дирижер, и все мы обратили к нему взор и стали послушны. Он пел — и мы молились на него, он пел — и мы плевали на него, он пел — и мы не знали никого, кто был его лучше!» 
…И, пытаясь перекрыть шум льющейся воды, молодой Степной Волк по имени Гурд кричал в лицо начальнику гвардии Залов: 
— А я говорю — никакого гонца с желтым флагом не будет! Я не стану поднимать степь в погоню за этими людьми! 
— Это еще почему?! 
— Хотя бы потому, что отец обещал отлучить меня от рода, если я причиню хоть какое‑то зло госпоже Лигнор! 
— Утугэль убит пять дней назад на Соляном Тракте — теперь глава рода ты! Или в двадцать лет у тебя нет своей головы на плечах? 
— Мне не сравниться мудростью с отцом, но я Степной Волк, как и он! Верность роду и данному слову для меня выше приказов всяких forass ! 
— За скотину ответишь, ты, степной кобель! — начальник гвардии побагровел. — Лорд Залов, значит, для тебя скотина, а эта потаскушка — госпожа?! 
— Она не то, чем ты ее назвал! И не мешало бы тебе, зовущему себя лордом, поучиться у нее учтивости! Для тебя мы, весь народ степей — только сторожевые псы, а для нее люди! И пусть покарают меня Луна и Великий Волк, если я приму твою сторону против нее! 
— Да пошел ты туда, откуда все мы выйти! — так и взвился начальник гвардии. — Не поднимешь ты — поднимет Каюлгадж, обойдусь без тебя — но ты у меня еще попляшешь! В следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем… 
— Каюлгадж тоже не будет поднимать степь, — твердо сказал Гурд и громко свистнул. 
— Он‑то почему? 
— А вот… — и Гурд резко скомандовал явившимся на свист троим лохматым и остроухим сородичам Лэрра: — Взять! 
«Сними пальцы с проводов и струн — все песни расходятся к утру, строка отлетает на ветру и меркнет в рассвете… Тела, заплетенные в любви, сорта драгоценнейших из вин, крестил сероглазый херувим ударами плети. Хэй, вы! Задержите новый год, часам указав обратный ход! Он спел, спрыгнул с берега на лед — и стал незаметен…» 
…И, прислушиваясь к плеску дождя над головой, в подвале с выбитыми окнами лежали на старом одеяле Висару и Даммис. 
— Королева пришла в свой город, — тихо сказала Висару. — Но люди не признали ее — и она снова ушла. Так нам всем и надо. Теперь радость опять уйдет отсюда… 
— Она оставила нам лестницу, — возразил Даммис. — Ты же слышала, как она сказала: «Играйте на ней всегда, когда не будет нас»? 
— Но ведь их, наверное, уже никогда не будет… 
— Значит, мы станем на их место. Город уже привык каждый вечер в шесть часов быть на лестнице — не нам отучать его от этой привычки. 
— Страшно, — прошептала Висару. — А если и нас… как их, как тогда Иэна? 
— Ну и что? Смерти же нет. Мы просто уйдем отсюда, а на наше место встанет еще кто‑то. Тот же Подвальный Змей, те же Лжи и Ларсет… Если не будем бояться мы — и они повылезают из нор, потому что это нужно городу. И кроме лестницы, будут и другие места… 
Они снова замолчали, и снова тишина утонула в плеске дождя… 
— А давай порепетируем прямо сейчас, под дождь, — вдруг предложил Даммис. — Где твоя гитара? Мне кажется, если мы будем сейчас играть, может получиться что‑то совершенно запредельное. 
— Давай, — согласилась Висару. — Только, Даммис… 
— Что? 
— Сначала поцелуй меня… 
«Он пел — и строка его текла печально, как черная река, звеня, рассыпались зеркала на лица и блики, и время качало головой, летая задумчивой совой над тем, кто нашел какой‑то свой путь в мудрые книги. Огонь обжигал его уста, гитары сухая береста пылала — и в запахе костра мне слышались крики…» (Слова Висару Жель на старую мелодию Иэна Дорсета — «Посвящение Безумцу».) 
…И, клубясь белым паром, распространяя вокруг себя противный запах мокрой гари, медленно остывали почерневшие развалины того, что еще прошлым утром горделиво возвышалось над Кармэлем и звалось Залами Ночи. Эпоха владычества Райнэи на глазах делалась прошлым, даже если кто‑то еще не был готов это признать… 
Не бойся дождей, Кармэль! 

КОДА: НОВЫЙ ГОРОД 

— Ты все‑таки уходишь?
Я аккуратно складываю вещи перед тем, как затолкать их в сумку. Бесполезное, конечно, занятие — в такой тесноте они все равно помнутся, так что это своего рода ритуал, означающий, что этот дом я покидаю не в спешке, не в обиде, а обдумав все, с полным уважением к хозяевам… то есть к Хозяину.
— Есть ли хоть что‑то, что может изменить твое решение?
Он сидит в кресле, вполоборота ко мне — лица не видать, на него падает тень, а голос почти спокоен… знаю я это «почти».
— Ты же сам знаешь, Джейднор, что нет.
— Мне будет очень не хватать тебя, моя Королева.
— Мне тебя тоже, Лорд. Но я должна, — ремешок на сумке затягивается с трудом — так я ее набила. Даже не подозревала, что у меня здесь столько барахла, как бы опять пряжка не отлетела… — Рэссла вирз, я ведь за последние годы изрядно подзабыла это слово — «должна»!
Поворачивается. Глядит в глаза. Нежно‑нежно берет за руки.
— Послушай… Ведь это предрассудок — насчет Нездешних и смертных… Ты Помнящая, это уравнивает тебя с нами — а я люблю твою душу, и не так уж важно, в какое тело она облечена. Твоей силы хватит даже на то, чтобы выносить моего ребенка, ты же сможешь принять и удержать лунную плоть на время родов…
— Дело даже не в том, что я смертная… Знаешь старую сказку о том, как пальма полюбила лилию? Так вот, в садах Эсхара, у Пэгги, растут древовидные лилии. Вроде бы и живут триста лет, и ствол у них, а не стебель… вот только и на таких лилиях никогда не вырастут ни орехи, ни финики!
Он отводит глаза.
— Я Огонь, Джейднор, а в основании Башни должно лежать Камню. Ты сам это знаешь, и потому незачем рубить хвост в несколько заходов. Ищи себе ту, чье место — подле тебя, а мое — на пыльных дорогах мироздания. Может, еще встречу кого‑нибудь, кто пожелает идти по ним со мною, — я резко поднимаюсь на ноги и вскидываю на плечо сумку.
— Но куда бы ни завели тебя эти дороги — знай, что в Башне Теней всегда тебя ждут.
Вот так — коротко и ясно. Даже не поднялся из кресла. Правильно, долгие проводы — лишние слезы, как гласит народная мудрость.
— Aen ye‑o jthalet, — говорю я ему вместо «прощай» или «до свидания».
…И не потому, что смертная, даже не потому, что по натуре бродяга. И даже не потому, что с трудом сдержала крик, когда на следующий день после нашего благополучного прибытия в Авиллон Гитранн пришел к Хозяину… был бы тот королем, сказала бы «представиться» или «преклонить колено», а так даже и не знаю, как обозвать… Я тогда прекрасно видела глаза обоих: Его, до Кармэля не склонявшегося никогда и ни перед кем, — и Хозяина, на чьем лице ясно читалось: «Зачем мне ты, когда не вернулась Она?!» Умирать буду, не забуду этой сцены…
Просто потому, что это знатные леди изменяют своим лордам с менестрелями — я же не вправе изменять своим менестрелям даже с Лордом.
Что он мне может дать такого, чего не в состоянии дать их песни?
Это ТОГДА я так себе сказала — в начале сентября, когда еще была в своем праве и Зеленое Пламя незримой короной пылало над моей головой. Когда мы часами бродили с Гитранном по Розовому саду и ветер играл его плащом цвета листьев осеннего ясеня… Когда с минуты на минуту ждала — вот вернется Флетчер, и я их познакомлю, и может быть (предел мечтаний, невозможное счастье!) мы даже где‑нибудь поиграем вместе. Уже представила себе во всех подробностях тот кабачок в Городе Мира Чаши, которому предстоит навсегда запомнить наши слегка пьяные учинения…
А потом с кленов облетела сияющая золотом листва, и в одном плаще, без надетой под него куртки, стало холодно, и земля в оголившихся клумбах перестала отличаться от асфальта, и утром в мое раскрытое окно робко залетела первая снежинка…
И настал день ежегодного бала в Башне, которого я всегда ждала с нетерпением, но в этот раз с особенным: ведь на балу будет играть Гитранн, и весь Город увидит, как я танцую под Его песни! Я даже, тайком от него, сделала себе платье под стать его нарядному камзолу — тоже зеленовато‑коричневое и сплошь выложенное тонким узором из золотой нити…
И стоя на галерее с видом владычицы этого праздника и глядя сверху вниз на прибывающих гостей, увидела Флетчера — в роскошной, синей с серебром, одежде горных кланов Сирэллиэ, при мече, со сверкающим на груди Мастерским Символом… под руку с Тинэтин Лиурой, Жрицей Утешительницей, чаще именуемой попросту Тинкой. Он что‑то говорил ей, улыбаясь, и лицо его было совсем таким, как тогда, два года назад, когда мы вдвоем у него дома украшали некое хвойное древо неизвестной породы, возведенное в статус рождественской елки…
Холодок пробежал по спине — и впервые в жизни я прокляла свою интуицию, которая даже сейчас не желала меня обманывать.
Я не подошла к ним тогда. Впрочем, нашлись, э‑э, доброжелатели, которые то и дело, одинаково пряча взгляд, шептали: «…уже больше трех месяцев… сделал предложение, она пока молчит…»
Тинка, умеющая ходить по воде, Утешение душ наших… Менее всего я виню в случившемся ее. В конце концов, это ее работа. Точно так же, как моя — раздвигать пределы миров, маня людей в неизведанно прекрасное, обещать, дарить надежду… Я не могу ревновать к ней, особенно после того незабываемого момента, когда мы, пятеро Жриц Стихий, впервые слились в единое сознание. Как может средний палец ревновать к мизинцу, если они — части одной руки? И сможет ли рука нормально функционировать, если один палец возненавидит другой за то, что, допустим, на нем кольцо?
Вот только Воды в моем характере нет ни капельки. Наверное, в детстве всю слезами выплакала! И видеть, как Флетчер ее целует, я тоже не могу!
По‑моему, он даже не глянул в мою сторону, когда над залом закружили звуки «Белого облака», она же «Приди в мой дом» — одной из самых колдовских песен Гитранна… И я танцевала, когда хотелось плакать, впервые в жизни через силу — КОГО теперь манить в свой дом лесной лаийи? (Искренне надеюсь, что на том, что увидели зрители, моя тоска никак не отразилась…)
После танца он подошел сам, ибо уже невозможно было делать вид, что меня нет в зале. Улыбался, смешил, совсем как раньше, нас обеих, а потом, когда думал, что Тинка не видит, наклонился ко мне и одними губами прошептал: «Прости…»
Я взяла его за руку — он попытался вырвать ее, но я держала крепко — и выдохнула ему в лицо: «Rae asfa aom! Ты этого хотел от меня… радость моя?»
Я ОТПУСКАЮ ТЕБЯ…
Хотела как лучше — и опять вышло как всегда. Только лишний раз причинила боль — мне ли его не знать… Но все лучше, чем, уподобляясь героиням идиотских сериалов Тихой Пристани, закатывать сцену, или проклинать небеса, твердя с упорством, достойным лучшего применения: «Все равно ты уже в двух жизнях был моим и сейчас моим останешься!»
Трать‑тарарать, силы святилища ничего мне не обещали! И он тоже ничего мне не обещал! Просто — не дождался. Не мужское это ремесло — ждать. Мне так нравилось думать, что мы обречены друг на друга… но в конце концов, предсказывать будущее не во власти Огненных, для этого надо быть Жизнью или хотя бы Ветром. «Кто вправе роптать?..»
Три дня после этого бала я тихонько плакала в Башне, скулила, как побитый котенок. А на четвертый день Хозяин сделал мне предложение. Что я ответила, уже известно…
…да хотя бы потому, что теперь ни один остряк‑самоучка не посмеет пройтись насчет того, что у Хозяина и Магистра Ткущих Узор все женщины общие!
Дура‑баба ты, Элендис. Такой, наверное, и помрешь.

Я медленно спускаюсь по ступенькам. Вечер. Холодно почти как зимой. Стражей нет — небось, греться ушли, они ведь тоже люди, хотя большинство приходящих в Башню думает иначе.
Как меня всегда завораживает эта пора… Лучшие мои Слова написаны в это время суток.
Домой не хочется. Мадам Гру ругаться будет… если только в моей комнате уже не живет другой жилец. Я ведь больше полугода носа туда не показывала. Можно бы к Гитранну, но он сразу после бала подался в свой Лесной Венец, даром что точно знает — Ланнад давно не живет в замке… Даже не попрощался, морда рыжая, Нездешняя.
Пойти, что ли, по Городу пошляться… по любой его версии, куда Силовой Орнамент вынесет.
Я ныряю внутрь. По какому‑то непонятному наитию поворачиваю влево, а не вправо от Башни. Каблуки отбивают четкий ритм по каменному полу, воля скомкана, подобно платью в сумке.
Шаг — и вместо шитой серебром туники на мне нечто из темно‑зеленой шерсти, длиной чуть выше колена.
Шаг — и плащ превратился в разлетающееся пальто, правда, оставшись кожаным и черным.
Шаг — и неожиданно слева открывается коридор, где стены словно сотканы из пляшущих языков огня. Тревожный, ярко‑оранжевый отсвет. Я бывала здесь один раз, года три тому назад. С трудом припоминаю, что бы это могло быть. Кажется, Техноземля… А, все равно — не Тихая Пристань, и ладно.
Раз, два, три… На счете «двадцать» я упираюсь в небольшую металлическую дверь. Толкаю — заперто. Тяну на себя — и оказываюсь в низком коридоре, облицованном грязным кафелем непонятного цвета. Подземный переход, как и следовало ожидать…
Дверку бы эту не забыть. У Техноземли репутация места, откуда так просто не выйти. И вообще, это последние лет двести она Техноземля, а в реестре Башни Теней значится совсем другое название — Мир Дешевой Обиды…
Поднимаюсь на поверхность. Вокруг меня кипит городская жизнь, проносятся машины, народ толпится у лотков, зазывно светятся витрины еще не закрытых магазинов. Все вроде бы как у нас, только как‑то нервно. Почти никто не бросает на бегу взгляд вокруг себя, не вбирает, как лучшее вино, это чудо — вечерний Город…
На земле тонкий слой не очень чистого снега. Десятое ноября распростерло свои ледяные крылья над мирозданием. Время торжествующего Камня.
…Что это?!
Четыре повторяющихся хода мелодии — под них очень удобно спускаться по лестнице. Ноги так и рвутся проделать положенное движение. Мать вашу, быть не может!

Из‑за дальних гор, из‑за древних гор…

Случалось вам, пробираясь по лесу, не успеть перехватить отодвинутую идущим впереди гибкую ветку орешника — и получить хлесткий удар прямо по глазам?! Или, как вариант, по губам?!
Если нет — вам меня не понять.
Кровавым росчерком пылает во мраке неоновая литера М. Голос — не Его, незнакомый! — доносится оттуда. Перехватив поудобнее сумку, мчусь туда как цунами.
На пятачке между базарчиком и входом в подземку, и свечи горят у самых его ног, бросая отсветы на лицо. Одет в черное, даже плащ не постеснялся набросить. А лицо… именно таким обычно представляют себе Гитранна те, кто никогда Его не видел, но слышал запись голоса. Черные прямые волосы давно не стрижены, неровно падая на лоб, узкие глаза, черты лица как раз на полпути между Степным Волком и Лордом Залов Ночи…
ДА КАК ОН СМЕЕТ!!!!
В следующую же секунду я уже стыжусь этой мысли — но это в следующую. А в первую… не знаю, как мне удалось не выкрикнуть это вслух.
Значит, говоришь, ничего тебе от них не надо, кроме их песен?!
Я ведь так хорошо знаю, что надо сейчас делать, — вот конец третьей строфы, в этом месте я всегда срываю с лица покрывало и отдаюсь слиянию музыки и движения так, как никогда не отдавалась мужчине. Да и наслаждение получаю не меньшее, хотя и другого свойства.
Я еще не забыла ту ночь — уже в Авиллоне — когда Он по моей просьбе пел все Пять Смертных Печатей, а я стояла возле Него на коленях, и в ладони моей дрожал, меняя прозрачность, кристалл, запоминающий звук! Сколько раз я оживляла этот кристалл в компании друзей и радовалась их отраженной радостью!
Но эту вещь — Смертную Печать Огня, первый Его подарок мне, — я незаметно привыкла считать своей. Пусть не лучшая, но любимейшая, словно про меня сложенная. Я успела сродниться с каждой ее нотой так, как может только танцовщица. И вдруг увидеть ее в чужих руках, услышать от совершенно постороннего… бог мой, да он еще и слова меняет! Ну уж это слишком!
Где у меня та агатовая подвесочка? Вроде недалеко, я же все украшения в карман сумки положила.
Он продолжает играть, когда я протискиваюсь сквозь толпу и оказываюсь прямо перед ним. Чернобурый лисий мех на капюшоне, пожалуй, еще усиливает впечатление. Ага… твое лицо меняется, ты чуть не сбился с ритма… не иначе, боишься, что сам вызвал меня этой песней…

Вот Она подходит, чтоб взять меня вниз…

…Опомнись, Элендис!!! Ты ли это?!!
Что я такое наделала, как мне вообще такая мысль могла в голову прийти? Здесь ведь даже Орденское Право Мэллора неприменимо — Луг далеко отсюда, заведомо не в этой Сути. А этот парень — такой же уличный артист, как я и мои друзья, он тоже дарует ЭТО людям. Ради куска хлеба обычно поют вещи попроще, опускаясь до толпы, а не поднимая ее до себя.
Так как Я САМА посмела, уже после Кармэля?! Или действительно права была Райнэя, и мне не сами песни важны, а преломление их через меня, знание, что это МОЕЙ властью смеется и плачет народ?
Власть… Вон оно что… Воистину трудно выйти незапятнанным из Города‑под‑Тенью, если ты не святой. Как я проклинала одержимых — и вот сама позволила войти в себя ЭТОМУ! В отчаянии я шепчу себе под нос, как покаянную молитву, строку из кодекса Братства: «Не пожелай себе того, чего не можешь полюбить — то же, что любишь, и так твое».
Воистину! Любить, а не иметь, не обладать! Не уподобляться Райнэе! Если я люблю Флетчера — да будет он счастлив с Тинкой, ибо ему так лучше! Если я люблю песни Гитранна — пусть их слышит как можно больше народу! Радоваться же надо, что неведомым путем они добрались и на эту, весьма тяжелую Суть, а не ощущать себя обворованной!
Между тем этот… черный менестрель доиграл Смертную Печать Огня — и теперь смотрит мне в лицо со страхом.
— Кто… ты?
И тогда я, сгорая от стыда, бросаюсь бежать — прочь от того, кого посмела поставить ниже себя, прочь от тех, кто это видел, прочь, через узкую проезжую часть, туда, за киоски, куда не падает свет фонарей…
…удар — и громоздкая, как бронеход типа «личинка», легковая машина уносится прочь, даже не сбавив скорости, а я лежу на асфальте, задыхаясь от боли. Капюшон слетел с моей головы, волосы рассыпались, сумка отлетела в сторону… а я завороженно смотрю, как медленно проваливается сквозь решетку канализации тонкая цепочка со знаком Черной Луны.
Толпа, слушавшая песню, быстро обступает меня, народ все прибывает, я как во сне различаю сквозь гул голосов: «Не было же никакой машины… как из‑под земли вылетела!»
— Дайте пройти! — теперь уже он, черный менестрель с Техноземли, протискивается сквозь толпу, чтобы опуститься передо мной на колени.
— Что с тобой? Очень больно?
— Конечно… — его лицо белее мела, и только расширившиеся глаза чернеют провалами. — Но я попробую встать… — с огромным трудом пытаюсь приподняться, и тогда превосходящая все мыслимое боль словно взрывается в груди и особенно в спине, и сознание мое мгновенно гаснет…

* * *

А в этот миг далеко от места происшествия сильный порыв ветра ударил в закрытое окно — раз, другой, взвыл, с размаху ударившись о стекло, яростно ударил третий раз… И, сдавшись, форточка распахнулась, и стекло пошло трещинами от удара о стену… 
Шинно почувствовал, как рыженькая девушка, только что мирно дремавшая у него на груди, похолодела, напряженно выгнулась — и вдруг забилась в кольце его рук, как пойманная птица. 
— Что ты, Тайка? — произнес он, невольно заражаясь ее тревогой. 
— Мне страшно, Гэлт, — неестественно ровным голосом ответила девушка. — Мне привиделось… я задремала, и мне привиделось, что я — осенний лист, последний на ветке. Ветер сорвал меня и бросил на землю, и нога прохожего вмяла меня в грязь. Только и всего. 
Она замолчала, все еще дрожа, и тогда оба ясно услышали, как воет ветер и звенит бьющееся стекло в соседней комнате. 
Одним гибким движением Тайка вырвалась из рук Шинно, схватила с полу начатую бутылку с вином и исчезла на кухне. До Шинно донесся плеск жидкости, льющейся в раковину. 
Милая вечеринка вдвоем кончилась неожиданно и зловеще. 
Набросив рубашку, Шинно взял свечу, подошел к темному, отливающему последней синевой зеркалу ночного окна — и не увидел себя. Вместо этого взгляду его открылась картина обнаженного поздней осенью леса. У почти погасшего костра прямо на земле неподвижно лежал юноша с закрытыми глазами и руками, стиснутыми на рукояти джэльты. Порывы ветра разносили в клочья почти мертвый костер, и пепел, подобно первому снегу, ложился на лицо и одежду юноши, засыпал сединой его длинные темные волосы. Сон, похожий на смерть, и только яркой, до боли в глазах, точкой пульсировал синий свет в камне его перстня. 
Машинально Шинно бросил взгляд на свое кольцо — точную копию того, в зеркале ночи. Конечно, камень был спокоен — драгоценная игрушка, мертвая имитация сапфира Огня… 
— О небо, что это? — Тайка неслышно подошла сзади, обняла за плечи. Шинно мимолетно удивился, что и она ВИДИТ, но задумываться над этим было некогда. 
— Один человек попал в беду, — отрывисто бросил он. — То есть даже не столько человек, сколько… Мир в опасности, Тай. 
Он повернулся к ней, и она увидела, как он изменился. Не было больше веселого и хитроватого Гэлта, первого донжуана в их кругах — перед нею стоял рыцарь в черном и желтом, и в руках его откуда‑то взялась шпага с позолоченным эфесом, но острее шпаги был взгляд зеленоватых глаз. 
— Мне надо туда, — сказал он и слегка коснулся губами ее лба. — Ты только ничему не удивляйся. 
— А я и не удивляюсь, — спокойно ответила Тайка. — Иди. Надо — значит, надо. 
Шинно пристально посмотрел на нее, заметив непонятно: 
— Я и не знал, что у святой Ирмы уже начали появляться собственные адепты… Что ж, тем лучше для нее! 
С этими словами он взобрался на подоконник и шагнул прямо сквозь стекло. И не стало его, а Тайка увидела, что теперь в головах, спящего в лесу сидит лиса, ярко‑рыжая, как язык огня или осенний лес, сидит неподвижно, словно охраняя, и только хвостом поводит из стороны в сторону. 
А потом картинка в окне начала гаснуть, и вот уже снова видно лишь отражение девушки со свечой в руках, а за ее спиной носятся по комнате осенние листья, проглаженные утюгом, которые вырвал из вазы незваный гость‑ветер… 
Тайка сняла с полки магнитофон. Вставила кассету, отмотала не глядя… 
— Ты меня слышишь? — негромко сказала она тому, что было за ночным окном. — Я не знаю, кто ты или что ты. И в Бога верить меня тоже не учили. Но я говорю тебе: ничего у тебя не выйдет. Ты не пройдешь. У тебя нет власти — ни надо мной, ни над кем! — и резко нажала клавишу. 
И в лицо ночному ветру золотом труб и серебром струн ударила торжественная мелодия, взвилась в темное небо и обрушилась оттуда блистательным водопадом: 

ТЫ УЧИТЕЛЬ НАШ, ТЫ СПАСИТЕЛЬ НАШ,
УЛЫБНИСЬ — СРАЖАЙСЯ — УМРИ!

— Улыбнись, сражайся, умри! — повторила Тайка, по‑прежнему неотрывно глядя в ночь. Она не знала, откуда пришли к ней эти слова, но, выговорив их, она словно тоже взяла в руки невидимый клинок, чтобы преградить путь тому, леденяще чужому, в которое шагнул Гэлт… 
Пламя свечи в ее руке взметнулось, словно подтверждая: тебе не пройти, Тень! 

* * *

…Что‑то слишком часто я стала здесь оказываться, не к добру это. Словно тут, в Замке‑без‑Лица, установлен какой‑то магнит, который вытягивает меня сюда из реальности — причем каждый раз в момент неимоверного внутреннего напряжения, обильно приправленного испугом.
Странно — в этот раз замок пустынен. Все так же пляшут среди черных полированных стен разноцветные вспышки, но музыки нет, и ни души вокруг. Единственный звук, гулко разносящийся по мраморным коридорам, — перестук подковок на моих каблуках. Никогда бы не подумала, что здесь бывает так… Впрочем, что я вообще знаю об этом месте, кроме того, что нет ничего опаснее, чем прийти сюда по доброй воле, возжелав запредельного и запретного?
Одиноко бреду коридором, который кажется мне смутно знакомым — ишь ты, уже и места узнавать стала… Он выводит меня все в тот же большой бальный зал с галереей поверху и поддерживающими ее массивными колоннами. Пляска света кончается на его пороге — зал озарен ровным льдисто‑голубоватым сиянием, подобным свету зимней луны и вселяющим в мое сердце леденящий ужас. А там, у стены, где тогда был трон, — только возвышение, ступени, покрытые черным ковром, и над ними мозаика во всю стену — пляшущий черный единорог на серебристом фоне.
«ИДИ ТУДА», — проникает в мое сознание знакомый ласковый голос. Я вздрагиваю — и подчиняюсь. Альтернативы все равно нет, если он захочет меня найти, то с легкостью отыщет в любом закоулке своего заколдованного замка. Опускаюсь на ступени — оказывается, этот ковер сделан из меха лис, черно‑серебристых, как звездная ночь. Бедные зверьки, сколько же вас пошло на это великолепие!
Я жду, но нет никого и ничего. Все тот же свет, все тот же страх…
«Кончай издеваться, Звездный! — наконец бросаю я мысленный призыв. — Хочешь прийти ко мне, так иди! Я не девочка восемнадцати лет, что ждет твоего прикосновения, как иссохшая земля дождя!»
С этими словами я зарываюсь лицом в лисий мех. Черт, опять слезы на глаза наворачиваются. В голос бы пореветь — кому‑кому, а мне от этого обычно бывает легче, — но здесь для этого не лучшее место, и я только носом хлюпаю. Как все прозаично даже тут, в трепетном мире, не принадлежащем физплану, где, по идее, слезы, если уж текут, то серебряными жемчугами катятся из ничуть не покрасневших глаз…
Гибкая рука касается моих волос — я демонстративно вздрагиваю, не поворачивая головы. Нежно и спокойно он гладит меня по волосам, по плечам, по спине, утешая без слов. Я все так же холодно неподвижна — хочешь гладить, так гладь, нашел себе рыжую кошку… Но мало‑помалу я сдаюсь — не умею я противиться его чарам, даже сейчас, после всего, не умею. Действительно, есть во мне что‑то кошачье — при всей своей драной помоечной гордости и независимости всю жизнь буду тянуться к руке, которая гладит просто так, ни за что, мимоходом…
«Вот так, успокойся, моя Королева. Если ты боишься, что оттолкнула тогда меня своими словами — не бойся. Ты не способна обидеть меня, бесценная моя. Разве что огорчить…»
Его прикосновения все меньше похожи на утешение и все больше на откровенную чувственную ласку. Другая рука скользнула мне под плечи, и вот уже моя голова покоится у него на коленях, щеку мою ласкает прикосновение тончайшего бархата, и все меньше желания противиться…
— Так… Этого следовало ожидать! Ты опять за свое, Актер? Тебе не надоело?
Я вскидываюсь как ужаленная. Этот звучащий надо мной немыслимо мелодичный голос… как вообще оказался ЗДЕСЬ тот, кому он принадлежит?
— А ему никогда не надоедает, — отзывается другой, тоже до боли знакомый, в котором серебряным бубенчиком позвенивает убийственная ирония. — У этого товарища вообще на редкость однообразные вкусы.
Перекатившись по лисьему ковру, я вскакиваю на ноги и поднимаю глаза к галерее, на которой стоят двое. Первый из них кажется зеркальным отражением Звездного: тоже темно‑синяя, как ранняя ночь, одежда — но другого покроя, проще и удобнее; те же длинные серебристые волосы, но по‑другому лежат; те же характерные Нездешние особенности черт лица — но прекрасные без подрисованной маски. Второй… я едва узнала его в коричневом берете на манер пятнадцатого века, но выбивающиеся из‑под него золотистые пряди не спутать ни с чьими другими, да и тонкая полуулыбка — его, Магистра Ливарка…
— Слушай, Актер, я уже предупреждал тебя, что если ты опять попытаешься прикинуться мной, то будет очень больно и неприятно? — спокойно говорит Линтар, перекидывая ногу через край галереи. Интересно, это что, у всех основателей Ордена такая привычка — прыгать со второго этажа? Хотя нет — вон Ливарк двинулся в обход, к лестнице в зал…
Звездный, не торопясь, поднимается, отступает на шаг, словно для того, чтобы лучше разглядеть Линтара и Ливарка:
— Явились, значит… Двое на одного? Поздновато же вы озаботились ее нравственностью, должен сказать. Где вы были, родственнички, когда она вешалась на шею всем, кто позволял ей это? А теперь, когда она уже натоптала тропинку сюда, ко мне — спохватились?
— Тебя послушать, так преступник не тот, кто взламывает квартиру, а тот, кто не поставил стальную дверь! — усмехается Ливарк, быстро сбегая по лестнице и присоединяясь к Линтару, который давно уже стоит внизу, на мраморном полу. — Ты прекрасно знаешь, что Элендис уязвима с этой стороны, и ловко на этом играешь — и еще смеешь обвинять ее и нас?
— А кто сделал ее уязвимой, а, Ливарк Тах‑Серраис? — ответно усмехается Звездный. — Когда ты охмурял ее матушку, то, помнится, не стеснялся в средствах. Один «Снежный танец» чего стоил, а уж то, что ты после этого вытворял… Что, не подумал тогда, что у ребенка такие вещи в тонкой памяти отпечатываются? Сам заложил ей в сознание мину замедленного действия, а уж взорвать ее и без меня нашлись бы охотники.
Я замираю как громом пораженная. Магистр Ливарк… и моя мать? Так, значит…
— Знаю, знаю, о чем ты сейчас думаешь, Эленд, — Звездный поворачивается ко мне. — Да, вот такой он, твой папенька. Потому ты и мечтала всю жизнь о том танце, что сама началась с такого же. Ловко он тогда это дело обставил — в лучшем моем стиле! А кое в чем даже превзошел…
— Это была плата за твою возможность появиться на свет и дожить до возраста инициации, — перебивает его Линтар. — Мы все тогда обговорили с твоим отцом, он прекрасно понимал, на что идет. И, между прочим, после твоей матери у него очень долго не было ни одной женщины — он ее забыть не мог до самого твоего появления в Авиллоне.
Ливарк во время этого диалога стоит прямо и спокойно, вот только взгляд его плотно прикован к носкам моих сапожек…
— В общем, рано или поздно, но мы спохватились, Актер, — Линтар подходит к устланному ковром возвышению еще на несколько шагов. — Так что Элендис тебе придется оставить для твоей же пользы. Даже если ты действительно влюбился в нее, во что готов поверить Серраис, но лично я не верю ни секунды.
— Почему бы не спросить об этом у самой Элендис, Певец? — с издевкой произносит Звездный. — Она свободная женщина и не нуждается в отцовском присмотре.
— Ты прекрасно знаешь, что она ответит и почему, — против тебя у нее воли нет. Но не забывай, что, помимо нас, у нее имеется Поборник, которых вообще‑то и держат в Братстве ради подобных ситуаций. Не боишься, что он, как любящий брат, будет бить тебе морду всякий раз, когда ты появишься на ее горизонте?
— А вы двое, несомненно, ему поможете? Вот он, ваш хваленый Светлый гуманизм!
— Во‑первых, если понадобится, то и поможем, — вмешивается Ливарк. — Во‑вторых, мы, Братство, никогда не были столь наглы, чтоб называть себя Светлыми. А в‑третьих, блинн, если ты мужчина, то отвечай за свои действия по‑мужски, а не бегай от ответственности!
— Ну если разговор пошел в таком тоне… — в руках Звездного медленно проявляется уже знакомый мне клинок с хрусталиной в навершии. — Решайте сами, кто из вас, — один против двоих я не встану!
Ливарк резким движением вскидывает руку, и я узнаю в этом движении свое недавнее, когда в мою ладонь пришел из луча света длинный кинжал с посеребренным лезвием. Вот только клинок у Лорда Огня должен быть подлиннее моего, а на лезвии — позолота…
— Не стоит, Серраис, — останавливает его Линтар. — У меня с ним дополнительные счеты — я обещал ему неприятности за кражу своего истинного облика и сейчас их устрою! — еще не договорив, он сбрасывает темно‑синий плащ и рвет с пояса длинный тонкий меч — если я ничего не путаю, такая убивалка называется эсток.
В следующий миг клинки с лязгом скрещиваются. Ливарк отходит в сторону, чтоб не путаться под ногами, а я сижу и как‑то совершенно отстраненно смотрю, как кружатся по залу две такие похожие фигуры. Снова в глазах откуда‑то взялись слезы, и в этом размытом мире острых лучей я не в состоянии отличить одного от другого, понять, где сейчас ангел мой, а где демон. Дерущиеся время от времени что‑то выкрикивают азартно, Ливарк тоже подбадривает Линтара возгласами. А я… я даже не могу прикоснуться мыслью к тому, кому надо, потому что здесь не физплан, и коснуться мыслью — то же, что коснуться словом — но странное оцепенение сковало губы мои…
Неужели исход этого поединка будет зависеть от того, кого выберу я? Но зачем мне выбирать, ведь я уже выбрала тогда, в плену у Райнэи! И даже теперь, когда потерян Флетчер, когда я своими руками разрубила отношения с Хозяином, я не отрекаюсь от этого выбора!
Проклятье, переходящее в хриплый стон… Я быстро протираю глаза, размазав слезы по лицу, и вижу у дальней колонны Линтара, наступившего ногой на клинок с хрусталем. Сам Звездный прислонился к этой колонне, зажимая рану в боку, — кружевные манжеты уже все в крови…
— А теперь из моего облика — живо, ну! — сквозь зубы выговаривает Линтар. — И убирайся с глаз долой, и чтоб я тебя рядом с Элендис не видел!
Прекрасное лицо в серебряном ореоле словно расплывается — и снова обретает четкость, но уже став изящной голубой мордой болотного демона, то есть темного лаийи воды, из Хир‑Хаанаре. Острые уши, глаза как темный пурпур, лиловая нечесаная грива до пояса…
— На этот раз твоя взяла, Певец, — отвечает он с присвистом. Могу представить, как ему сейчас больно. — Только все равно кроме как тут ей не жить! Не забывайте про шесть позвонков, родственнички!
— Ничего, мы обо всем позаботились, — холодно отвечает Линтар. — Как ты думаешь, почему при нас только меч Поборника, а не он сам?
Последние слова он договаривает уже по инерции, в никуда — Звездный исчезает в мерцании зеркальных бликов, а когда оно рассеивается, у колонны никого нет… Линтар наклоняется за клинком с хрусталиной и с размаху бьет им по колонне, а потом отшвыривает обломки ногой.
Тем временем Ливарк подходит ко мне, опускается рядом на лисий мех.
— Не двигайся, — первым делом предупреждает меня он. — Осторожненько ложись на спину и больше не меняй позы.
Я покорно выполняю его просьбу.
— В чем дело?.. — язык не повернулся сказать «отец», но и назвать Магистром Ливарком, как прежде, как‑то неловко.
— В реальном мире тебя сбила машина. Слышала, что сказал этот нелюдь? У тебя смещены шесть позвонков. Кроме того, несколько переломов конечностей — цела только правая рука. Сейчас от твоей неподвижности здесь зависит, насколько удачно сумеют перенести тебя в дом там, на Техноземле.
— Говорить‑то хоть можно? — пытаюсь улыбнуться я.
— Это сколько угодно. Слава богам, хотя бы без черепно‑мозговой обошлось.
— Я побегу за Ризалой Эджет, — подходит к нам Линтар. — Не бойся, Элендис, прикованной к постели ты не останешься! Ризала — лучшая целительница в Диарене, так что если за дело возьмется она, глядишь, через полгода будешь танцевать, как танцевала! Возьми меч, отдашь потом своему Поборнику, — с лукавой улыбкой он складывает мои руки на груди и вкладывает в них рукоять эстока. Кстати, этот меч я уже несомненно видела раньше — вспомнить бы еще, при каких обстоятельствах…
— Зря ты это, — смеется и Ливарк. — Она, правда, Королева, но хоронить ее еще рановато! Как говорится, под лежачий камень всегда успеем!
— Ничего, так надежнее, — Линтар вскидывает руку в прощальном салюте и выбегает в одну из дверей бального зала.
Голубовато‑лунный свет, так давивший мне на психику, медленно‑медленно меркнет, в зале потихоньку темнеет. Я лежу и молчу, несмотря на разрешение Ливарка.
— Хоть раз в жизни этот мерзавец доброе дело сделал, — нарушает он молчание первым. — Если б не он, я так и не решился бы открыться тебе. Ты… не сердишься на меня?
— За что… Лазор Угнелис? — отвечаю я грустно. — Наверное, действительно нельзя было иначе. За что ж сердиться — за то, что живу, за то, что инициирована, за то, что сейчас не останусь калекой?
— Вот и хорошо, — отзывается он. — Только… не надо называть меня этим именем. У тебя голос — точь‑в‑точь как у Мары… твоей матери. Я сейчас как услышал, так сердце сдавило.
— А как называть?
— Ну, можешь просто Серраис, как близкие друзья…
— Ладно, — соглашаюсь я. — А то извини, но слово «отец» по отношению к тебе у меня с языка не идет. Я тебя всю жизнь представляла по той единственной фотографии, а ты на нее не так уж и похож. Даже глаза голубые, а не как янтарь…
— Это я просто старался тебе в таком виде на глаза не попадаться, — тихо вздыхает он. — А радужка, что ж, она у меня просто в зависимости от душевного состояния цвет меняет… после некоторых событий. Все мы немножко нелюди, каждый из нас по‑своему нелюдь. Хоть какая фотография‑то?
— Где ты в Плескавской крепости, на галерее.
— Самая первая, значит… Интересно, куда подевались остальные.
— Не знаю. Мама никогда об этом не говорила. И вообще о тебе не любила рассказывать.
— Все так и было задумано… — он снова умолкает. Зал уже полностью погрузился в темноту, и присутствие рядом… ладно, пусть Серраиса… угадывается только по теплу и дыханию.
— Слушай, — теперь я нарушаю молчание, — этот деятель сказал — «родственнички». С тобой все теперь ясно, а при чем тут Линтар?
— Он, как бы сказать… Что‑то вроде твоего крестного отца. Он же Линтар, Линдэ, как его звали в Кардори. Тот, кто поет. А ты — Линда, я тебя в его честь назвал. Так что, получается, он в какой‑то степени еще и твой официальный покровитель — не святой, правда, никаким местом, как ты любишь говорить…
— Я, кстати, давно угадывала что‑то подобное. Особенно тогда, когда обет насчет Гитранна давала…
— Он очень давний мой друг. И тогда, с твоей матерью… это ведь его идея была. Было очень больно, но жизнь показала — он абсолютно прав. Вот, ты есть, совсем такая, о какой мы тогда мечтали, — я чувствую, как он улыбается в темноте.
— А ты мне расскажешь когда‑нибудь, как это у вас тогда было?
— Расскажу непременно, — соглашается Серраис. — А пока извини, но придется тебе немного полежать одной. Что‑то Поборник твой не является — пойду вылезу на физплан, проверю, в чем дело. Не бойся, никто тебя здесь не тронет — этот, блинн, роковой обольститель рану зализывает, а больше некому.
— Ладно, иди, — разрешаю я. — Мне‑то что, я полежу…

Я не вижу, как он уходит, — просто становится чуть холоднее и исчезает то расслабляющее чувство защищенности, которое я и раньше испытывала в его присутствии.
Отец, значит… Теперь многое становится ясным — и его чересчур пристальное внимание к моим успехам в Ордене, и Академия мировых культур, куда меня засунул именно он, и неудачная попытка помочь в моих завихрениях с Флетчером после Туманного Ожерелья… и посеребренный кинжал, подаренный как бы мимоходом… Странно, почему‑то я воспринимаю это как должное. Словно всегда в дальнем уголке подсознания хранила информацию о своем настоящем отце, только на поверхность не пускала.
Темнота. Тишина. Из чувств осталось одно осязание — мягкость лисьего меха под спиной, шершавая замша на рукояти меча под ладонью, легкое прикосновение воздуха к лицу. И снова горячая соль на ресницах, которую против моей воли выжимают неотвязные мысли о Флетчере. Даже вытереть нельзя — течет по вискам, заползает в уши… Но руки мои должны оставаться неподвижными, поэтому я закрываю глаза и полностью ухожу в себя. Меня нет. Там, на физплане, я, наверное, в глубокой коме, и лишь по дыханию можно определить, что я жива… Шепот в пламени, где горит трава — я еще жива? Я еще жива… Я ЕЩЕ… 
…а я уже ничего не хочу, мне все равно, и тут хоть головой о стену бейся — не поможет, потому что я не знаю, как вам это объяснить, но я все равно люблю вас всех, как недостижимую мечту, люблю как явление, как вот эти чуть распустившиеся ветки тополя, как отражение неба в воде, как костер в лесу и горные цветы, и даже сказать не могу, как, каждого — за то, что он именно такой и никакой другой, вас, менестрелей, магов, воинов и просто хороших людей, потому что плохих не бывает, и Хозяина, и Флетчера, и Гитранна, и Рысенка — каждого за свое, люблю ваши глаза, голоса, волосы, руки, люблю, как вы смеетесь или грустите, и ваши, только вам присущие словечки, манеру чуть наклонять голову, рассматривать вещи, ваше восприятие этого мира — каждое как цветок редкостной красоты, и как же прекрасно, что все вы такие разные и все же неуловимо схожи в чем‑то, чего я не умею понять, я же всего‑навсего жрица Скиталицы, делатель грязной работы, а от Светлой во мне ничего нет, я не умею принять ее даров, и от этого еще больнее, потому что я‑то лучше всех знаю, как они не вечны, это только первый момент, когда луна ночью, и поляна таволги, и первое несмелое прикосновение, и это до боли прекрасно, а потом накатывает волной Зеленое Пламя, и ты не помнишь себя, и это тоже прекрасно, но это уже не Светлая, и так надо, потому что красотой цветов мы наслаждаемся, но питаемся все‑таки плодами, и с этим ничего нельзя поделать, мы же не ангелы небесные и не лаийи, а если задержать это искусственно, то это намного хуже, это бред душных ночей, когда уже не отличаешь того, кого любишь, от собственных иллюзий и удушливой волны, которая не то что не Светлая, а даже не Зеленое Пламя, это ненасытимая пустота, жаждущая воплотиться, и неважно во что, и производят эту хреновину непосредственно в Замке‑без‑Лица, так что лучше вовремя отвернуться, убежать и забыть, и с каждой встречи снимать только сливки, чем унизить свое хорошее отношение к данному человеку соприкосновением с этим, неназываемым, нет, намного лучше просто смотреть, как спит твой любимый, чинить его рубашку и всей душой желать ему счастья, и это снова прекрасно и снова не Светлая, а пламя‑то вот оно, никуда не делось, и ты не выдерживаешь испытания покоем, убегаешь в ночь, не оставив записки и тихо надеясь, что это тихое счастье дождется тебя, ничего с ним не станется, и вот тут‑то и ошибаешься, потому что он тоже человек со своими страстями, ты же за это его и полюбила, а ждать во все века было привилегией женщин, никак не наоборот — уж не знаю почему, и ты задыхаешься от собственного бессилия или монотонно вдалбливаешь сама себе, что в одну реку нельзя войти дважды, а что ты вообще можешь во имя этой своей великой любви — кажется, всю кровь бы из себя по капельке дала выпустить, только бы он, зараза, счастлив был, и даешь, и выпускают, потому что работа у тебя такая, потому ты и здесь, что в этом совпадают твои «хочу» и «надо» — вот только с «могу» дело обстоит куда хуже, тебя распнут, а ему от этого не легче, а иногда и просто все по барабану, ибо и у него есть мозги, и он вполне в состоянии додуматься до твоей же философии «вечного танца», и успокаивать себя тем, что все это еще когда‑нибудь вернется — а я не хочу когда‑нибудь, я хочу здесь и сегодня, но сегодня не получится, потому что миром правит не Светлая, и все, что в твоих силах — приблизить ее возрождение еще на волосок, да еще без всякой гарантии, что тебе с этого возрождения хоть что‑то обломится, потому что все мы хорошо знаем, что грозит тому, кто убил чудовище и полюбовался на его клад… хрен чего, прости меня, грешную… любовь оборачивается печалью, но становится от этого еще прекрасней…  что и остается нам, смертным и не очень, как не утешать себя подобными фразами, а ведь это только те, кого ты хорошо знаешь, а сколько их, тех, кого не знаешь, но не менее достойных, и мимо них приходится проходить, потому что ни к чему отдавать тело, если не в состоянии отдать душу… хотя бы тот юноша в темно‑вишневом камзоле, с которым я танцевала на последнем зимнем балу в Башне, у него были светлые волосы, и казалось, что рядом с его одеждой они отливают розовым, я ничего о нем не знала, ни Сути, ни Цели, только то, что он смертный и имя — Рокко, но он учил меня танцевать так, как это делают на его родине — медленно и грациозно, вдвоем, как какой‑то необыкновенный ритуал Света, и я была послушной ученицей, сразу сделавшись такой неловкой, а за окном шел снег, и мы кружились на верхней площадке лестницы, и серебристая полутьма обнимала нас… сон, было и прошло, я даже не сказала ему своего имени, но такие воспоминания переполняют память, как чашу, до краев, и когда хлынет через край — какая я ко всем чертям жрица, я просто истеричная дура, которая бьется как птица в клетке и смеет упрекать Андсиру Властную — зачем она не создала ее улучшенной копией ее в высшей степени благоразумной матушки, ненавижу себя в такие минуты… и выхода нет… И уже не к своей покровительнице взываю, но к Тому, кого не смею мешать в свои дела в бесконечной благости Его, с пеной у рта и захлебываясь слезами: дай мне лишь силы перенести все это и не поддаться в минуту помрачения соблазнам Тени! Ибо велико милосердие Твое, Господи, а я сто, тысячу раз не святая…
—…Истеричка, — хмуро и веско роняет надо мной полузнакомый мужской голос. Ох, боги мои, — я и забыла, что в Замке‑без‑Лица мысли иной раз слышнее слов!
— Прошу прощения, — отвечаю я устало. — Всего лишь очередной приступ острой жалости к себе. Одно из самых энергетически устойчивых состояний…
— Так на что Знак Града… — голос осекается. — Прости ради всего святого, я просто не подумал, что ты не можешь его сделать — тебе ведь велено неподвижно лежать?
— Велено, — подтверждаю я. — Да ладно, я уже почти пришла в себя. Ну действует так на меня этот, мать его, Замок, это место моей слабости…
Открываю глаза — тусклый розоватый свет откуда‑то снизу, больше всего похожий на далекое зарево теплиц или газового факела. Технологический такой свет. И в свете этом надо мной склоняется юноша в темно‑красной одежде — что‑то вроде облачения неизвестного мне рыцарского ордена. Ветерок, без цели бродящий по залу, слегка шевелит складки синего плаща…
…Почему же неизвестного? Алый и синий, небо заката…
— Значит, это все‑таки ты, Линхи, — произношу я, глядя в его рысьи глазищи. — А я‑то гадала — кто из двоих, ты или Гэлт? Еще в Эсхаре заподозрила, что именно ты, но с другой стороны, у Гэлта я видела сапфир…
— Гэлт — бабник и хвастун, — отзывается Линхи, осторожно забирая меч из‑под моих онемевших ладоней. — И вообще типичный искатель приключений, потому и поддельный сапфир носит для отвода глаз. Все, на что его хватает — подставляться за меня, мне‑то как раз лишних приключений совсем не надо. Все довольны, никто не жалуется… Сейчас он мое тело караулит на Вересковой Пустоши.
— Зачем?
— А на кой черт оно мне на Техноземле? Дополнительное внимание привлекать? Нет, я отсюда, из Замка, залез в мозги тому парню с гитарой и все организовал. Он там недалеко живет, вот к нему в дом тебя и отнесли, подальше от местных врачей. Не хватало еще с этой, как ее… «Скорой помощью» связываться! Тебе целитель нужен, а не год в гипсе!
— Это уж точно, — соглашаюсь я. — Что там, снаружи? Я уже в доме?
— Ага. Лежишь дохленькая на постели, а рядом наш Лорд до менестреля ситуацию доводит, пока я за тобой хожу. Должен же кто‑то…
— Значит, я уже могу встать? — перебиваю я своего Поборника.
— Знаешь, лучше не стоит, — осторожно возражает тот. — Я в этих вещах не очень разбираюсь, но давай‑ка я тебя лучше на руках отсюда вынесу, — он пристраивает меч за спину. Теперь понятно, почему я никак не могла вспомнить, — это же тот самый «военный трофей», который достался Линхи в придачу к Многой, и тогда, в Эсхаре, я бросила на него лишь мимолетный взгляд…
— Смотри не урони, — вырывается у меня, когда Поборник подхватывает меня на руки.
— Да в тебе весу, как в котенке. Хотя все‑таки для надежности обхвати меня за шею — только осторожно, без резких движений. Вот так…
Я расслабляюсь в объятиях Линхи — кажется, он несет меня без особых усилий. Еще одно странное свойство Замка — по‑моему, каждый здесь может весить столько, сколько посчитает нужным. Шаги моего Поборника размеренны, но совсем не тяжелы. Тусклый свет движется вместе с нами, кое‑как освещая дорогу. Не знаю, откуда он берется — вполне может быть, что это материальное воплощение знания Линхи, он ведь уже шел ко мне этими коридорами.
Ох, дивное место этот Замок! Возможно, некоторые здешние особенности еще послужат нам… если предварительно запинать ногами его владельца.
— Слушай, — неожиданно заговаривает со мной Линхи, — я, конечно, не имею права спрашивать, но… это правда, что ты — дочь нашего Лорда?
— Он и тебе сказал? — я иронически хмыкаю. — С чего бы это? Приступ запоздалого раскаяния? Так я же ни в чем его не обвиняю…
— Да нет, не говорил. Просто, когда думал, что я не слышу, склонился над тобой дохлой и шепнул чуть слышно: «Потерпи, доченька, все уже хорошо…» А в чем ты должна его обвинять?
— Ни в чем, — вздыхаю я. — Я сама только сейчас, в Замке, узнала, что он мой отец. До этого он пять лет молчал, как партизан.
— Потрясающе; — Линхи осторожно перехватывает меня поудобнее. — Интересно знать, почему…
— Потому что я Леди Огонь, — коротко бросаю я. — Мне не положено.
— Потому что так легче узнать, что он наш Лорд? Так это все равно узнается, рано или поздно, такого не скроешь…
И вот тут меня прорывает всем наболевшим в последние лихорадочные дни, прорывает почище той мысленной истерики:
— А ты задумывался когда‑нибудь, что все Стоящие на Грани Тьмы по сути своей одиноки? Как на подбор — рождаемся от неизвестных отцов, как я, или мать гибнет в родах, или оба родителя попадают в катастрофу, или, наконец, наша в высшей степени благопристойная семья достает нас до такой степени, что мы рвем с ней как только, так сразу и обычно на всю жизнь. Это повторяется из жизни в жизнь с такой регулярностью, что можно уже с полным сознанием дела говорить об этом как о НОРМЕ для Братства. Так полагается!
— Может, ты и права, — отзывается Линхи. — У меня просто нет такой статистики — между нами, мужиками, как‑то не принято на этом заостряться, а из Жриц я знаю тебя да Ярри.
— Так вот тебе статистика, если хочешь. Начну с себя, любимой: до этой жизни у меня было три, в которых была возможна инициация. Жизнь первая: единственная дочь в семье, заброшенный замок в горах, мать, естественно, не пережила моего рождения, отец повредил позвоночник и тоже не зажился на свете. В двадцать один — полный разрыв со всем окружением детства. Номер второй: семья бродячих артистов, уже к четырнадцати годам — круглая сирота. Что характерно, в той жизни я своих предков нежно любила. Наконец, дубль третий: мать, исключительно благоразумная дама с огромными деньжищами, рождает меня через искусственное оплодотворение и в дальнейшем делает все, чтобы я слиняла от нее в шестнадцать лет. Про теперешнюю жизнь ты знаешь, так что повторяться не стану.
— У меня было почти так же, но я привык считать, что это производная моего скверного характера…
— Хорошо. У Таолла характер скверный?
— Скажешь тоже! Таолл чуть ли не самый положительный из нас!
— Вот тебе та его жизнь, когда произошла инициация, — прямо‑таки вариант легенды о короле Артуре. Кто его отец, толком не знала сама матушка; вскоре после рождения взят на воспитание добрыми людьми, от приемной матери сбежал в те же шестнадцать по совершенно левым причинам. К тому же трижды любил — и ни с одной из трех даже близок не был. А взять наших Жриц: Лайгалдэ отнята у матери десяти лет, а потом и вовсе жила в чужом теле; Тали в пять лет осталась без матери, в двенадцать — без последнего близкого человека из семьи, в тринадцать ушла к черту на рога по Закону Истока; Орэллан…
— А Ярри в той инкарнации, где я был ее сыном, — перебивает Линхи, — тоже об отце и понятия не имела, мать потеряла в год, а в двадцать была изгнана своим кланом…
— Вот видишь! Кстати, тут мы уже перешли к другому аспекту того же вопроса: плохо у нас не только с ближними по крови, но и с ближними по выбору. Всех нас систематически бросают любимые люди — как мужчин, так и женщин, — последнюю фразу я произношу с каким‑то странным садомазохистским удовлетворением. — А что до детей, то в половине случаев отцы даже не подозревают о том, что где‑то растет их чадо, а матери либо отдают детей на воспитание, либо рано или поздно получают от них плевок в морду.
— Ну, так бывает далеко не всегда…
— А вот в тех случаях, когда так не бывает, ребенок в конечном счете тоже оказывается новой инкарнацией кого‑то из членов Братства. Ты и Ярри, Таолл и Тинка… я и Ливарк Тах‑Серраис, как ты только что узнал…
— Убедила, — кивает головой Линхи. — Но этому должно быть какое‑то объяснение…
Я закусываю губу.
— Над этим я много думала… Знаешь, мне известно не менее восьми версий христианства в разных Сутях, и абсолютно в каждой присутствует такая мысль: кто хочет идти за Светом, должен оставить отца и мать своих. Но ведь не мог сказать такого Тот, кто призывал любить ближних своих и спасал мир Любовью! А потом я поняла: нельзя оставлять Тени заложников. Когда с тобой не могут ничего поделать, под угрозой оказываются те, кого мы любим. Поэтому и бывает у нас полная гармония лишь с теми, кто не слабее нас… Отсюда же и наши внутренние взаимоотношения: все мы хорошо знаем, кто есть кто, но даже перед самими собой делаем вид, что этот хороший человек тут ни при чем, он просто мой приятель, а не Жрица и не Поборник!
— Значит, если по той или иной причине мы не в силах оторваться от того, кого любим…
— Нам помогают. Я ведь помню и свои жизни в любви и согласии с семьей — и так совпадает, что тогда я не искала странного. Точнее, мои внутренние потребности были не меньше, но как‑то удовлетворялись каждодневно и без эксцессов.
— Я тоже припоминаю нечто подобное. Наверное, такие жизни даются нам как передышка…
— Давались. Теперь, после инициации, ничего подобного уже не будет, — ярость отчаяния снова стискивает мне зубы. — Уже нет!
— Ну вот ты сама все себе объяснила, — руки Линхи заняты мною, и единственный утешающий жест, который сейчас доступен ему — слегка потереться головой о мое плечо. — Я всегда верил в силу твоих мозгов. А раз все именно так и изменить мы ничего не можем — остается принять дела в таком виде, в каком мы их нашли, и не впадать в грех отчаяния.
— Это будет очень непросто, — я стараюсь улыбнуться через силу. — Но я попытаюсь.
И вот тогда, словно в ответ на мои последние слова, сумрачный коридор Замка неожиданно взрывается золотым светом — и я осознаю себя в реальном мире, на Сути Техноземля…

ЭПИЛОГ

Мне, в общем‑то, осталось досказать совсем немного. Когда я очнулась на квартире «черного менестреля», Линхи вернулся в свое тело на Вересковой пустоши. Так что хлопотали вокруг меня трое: Серраис, Ризала Эджет Диаринна и сам «черный менестрель» — чуть позже я узнала, что зовут его Григорий Свешников, но он предпочитает, чтобы его называли Грег.
Память сохранила только обрывки воспоминаний — острая боль, возникавшая всякий раз, когда Ризала трогала меня, изрезала мир на куски. Помню Серраиса в неожиданно элегантном светло‑коричневом костюме и с гривой, слегка укоротившейся до местных рамок приличия, — не иначе, на всякий случай приготовился кого‑то срочно обаять… Помню неподдельную тревогу на лице Грега и Ризалу, втыкающую шпильки в свою тяжелую косу… Помню прикосновение узких сильных ладоней к моей спине и груди и над всем этим неожиданный и не совсем уместный аромат жасмина — то ли магия, то ли просто ее духи… И в конце — запах кофе с кухни и виноватый голос: «Простите меня, Магистр Ливарк, — я отдала все, что накапливала в течение полугода, все резервы на непредвиденный случай. Там хватило работы помимо шести позвонков — ребра, внутренние органы… Я все привела в полный порядок, у нее даже спину ломить к перемене погоды не будет. Но на ноги и руку меня уже не достанет — вы видите, я даже сижу с трудом… Так что либо обходитесь местными средствами, либо ищите другого целителя. Простите…» И не менее виноватый ответ Серраиса: «Это я должен просить у вас прощения. Я ведь сам немного целитель — увы, совсем немного, — и знаю, какой ценой дается воздействие…»
Не помню, когда Серраис увел Ризалу, не знаю, был ли он, когда мои ноги заковывали в гипс… Я догадываюсь, почему он не позвал другого целителя, — сама специфика работы не позволяет целителю отказываться от платы, и визит Ризалы наверняка вывернул Серраиса наизнанку. А может быть, и не только его… Короче, на какое‑то время я оказалась заперта на Техноземле и прикована к кровати.
Боль ушла, но взамен явилось какое‑то тягостное оцепенение, смыкавшееся надо мной, как стоячая вода в давно не чищенном пруду. Из него вырывал меня лишь сбивающийся от волнения, чуть хрипловатый голос: «Клянусь тебе, Леонора, — это только на два месяца! Всего два месяца — и ты в полном порядке!» И склонялось надо мной с заботой лицо, поначалу показавшееся мне высокомерным и недобрым из‑за степного разреза глаз. Однажды, в полубреду, еще не зная имени, я назвала его черным менестрелем. Он поцеловал ту мою руку, что осталась невредимой, и попросил, чтобы я больше никогда не называла его так: «Черные менестрели — это в Нескучном саду, а я там не бываю и вообще не имею с ними ничего общего!» Я поняла только, что он имеет в виду какую‑то разновидность местных ушельцев. Ну, ушельцы, они везде одинаковы — брезгливость Грега была мне вполне понятна…
Грег… Линхи рискнул, посмев подчинить его сознание, чтобы завладеть телом, а затем устроив объяснение прямо у него в голове; Серраис рискнул еще больше, рассказав ему абсолютно все. И оба не ошиблись — «черный менестрель» оказался тем редкостным человеком, который с первого раза все понимает правильно.
Он даже не был мотальцем, хотя и догадывался, что такое возможно. Мотальцем, как выяснилось, был какой‑то его знакомый, который около трех недель назад дал ему переписать кассету с Черным Венком Гитранна. (Быстро же разлетелись по Авиллону пять Смертных Печатей…)
Родители его второй год работали где‑то за границей — он сказал, и я сразу забыла, — и он жил совсем один в маленькой квартирке из двух смежных комнат. Так что мое присутствие почти не обременяло его. Снова, в который уже раз, мне повезло так, как, наверное, может везти только Стоящим на Грани Тьмы — у меня было надежное убежище.
Грег уходил из дому на целый день — институт, плюс работа, ибо стипендия в его мире была чисто символической, а деньги от родителей приходили весьма нерегулярно. Но я была абсолютно беспомощна, и он не без изящества решил проблему ухода за мной.
Одна его однокурсница состояла в некой секте, именовавшей себя Истинными учениками Христовыми, и с упорством, достойным лучшего применения, пыталась затащить Грега на их собрания. На третий день после моего появления он принял приглашение. А оказавшись на собрании, высмотрел девицу с наиболее фанатичными глазами и, когда все кончилось, вызвался проводить ее до подземки. Всю дорогу до этой самой подземки он вдохновенно вешал ей на уши лапшу про дальнюю родственницу из Прибалтики, которая оказалась в Москве без документов, при этом не очень хорошо зная русский, и за которой, по всему видать, охотится мафия… Короче, со следующего же дня в доме начали дежурить сиделки‑сектантки.
Я не очень‑то различала всех этих Вер, Оль и Ир, сменявшихся у моей постели. Одни просто выполняли все необходимое, развлекая меня нейтральными разговорами — эти были терпимы. Другие пытались обратить меня в то, что считали своей верой — с теми, что были поумнее, я устраивала богословские диспуты в лучшем стиле Ирмы диа Алиманд, с тупыми же и настырными разговаривала исключительно по‑ругиански.
Время тянулось медленно и тягостно. Я скрашивала его чтением местных книг, изредка смотрела фильмы — но вообще российское телевидение производило на меня еще более удручающее впечатление, чем даже родное ругиландское. Куда больше удовольствия я извлекала из магнитофона, но больше всего — из ежевечерних бесед с Грегом и его собственных песен…
Приходили и гости — раз в неделю обязательно появлялся Серраис, иногда заглядывал Линхи. Раза четыре меня навещал Гитранн — обязательно с гитарой и обязательно в то время, когда хозяина не бывало дома. Только в последний раз Грегу удалось его подловить — ушли они вдвоем, вернулся Грег только в третьем часу, и глаза его сияли, как у Нездешнего. А один раз пришли «Бакланы» — Россиньоль, Нелли и Луминно, долго сидели, пили чай, делились свежими сплетнями…
Флетчер не появился ни разу. Ни разу. И с каждым днем я сожалела об этом все меньше. Та истерика в Замке, видно, была последней вспышкой.
Зато однажды…

Внезапный приступ иррационального страха заставил меня пробудиться. Когда я открываю глаза, он сидит на краю моей постели, окруженный ореолом призрачного серебристого света, — он, Звездный, король темных эльфов, властитель Замка‑без‑Лица.
Я хочу крикнуть, но голосовые связки отказываются подчиниться мне, и из моего горла вырывается лишь сдавленное сипение. С трудом взяв себя в руки, я вглядываюсь в него повнимательнее и осознаю, что это всего лишь призрак — сквозь туманно мерцающую фигуру смутно просвечивают ярко‑зеленые цифры на электронных часах… 03: 12. Самый час для привидений… иным способом ему, не наделенному земной плотью, и не дано явиться на физплане. Серебристая одежда и волосы, словно осыпанные серебряной пылью… такое ощущение, что передо мной черно‑белое изображение — нет ни единого цветового пятна, ни одного оттенка, что не рождался бы из простой игры света и тени.
Он чувствует, что я заметила его, поворачивает ко мне свое неестественно прекрасное лицо‑маску. Но здесь все же не его Замок, и чары его действуют на меня куда слабее, чем прежде.
«Привет, — бросаю я ему первая с нескрываемой горечью. — Давно не виделись…»
«За это можешь благодарить своих родственников», — отвечает он мне в тон.
«Рану, значит, зализывал? А теперь соскучился, сам пришел?»
«Ах, леди Эленд, бесценная моя… Какая жалость! — голос его холоден, даже насмешлив. — Разве я не говорил тебе, что ни с кем ты не сможешь быть так счастлива, как со мной? Но ты не поверила, госпожа непознаваемого…»
«Уходи! — шиплю я в ответ, как рассерженная кобра. — Убирайся прочь, порождение моего бреда, а то перекрещусь!»
«Перекрестишься? Ха!» — изящная рука в серебристой перчатке медленно скользит от губ вниз, затем от левого плеча к правому.
«Видишь, я тоже это умею… Зачем ты гонишь меня, моя бесценная? Зачем отвергаешь то наслаждение, которое я жажду подарить тебе?»
«Уходи…» — снова шепчу я без особой надежды, что он послушается. Вместо ответа его рука ложится на мою грудь, как раз против сердца, и я едва успеваю удивиться ощутимой материальности этой призрачной руки… как вдруг он резко, стальной хваткой сдавливает мне горло!
Кажется, в этот раз я все‑таки сумела закричать…
…и хватка затянутых в серебро пальцев разжимается столь же внезапно. Он выпрямляется — плащ, словно сотканный из лунного света, окутывает его мерцающим облаком:
«Проклятье — я не могу пробиться к тебе через эти твои повязки! — его голос все так же холоден, он изо всех сил пытается казаться высокомерным, но затаившееся во мне пламя трепещет, угадывая его волнение, смесь досады и тревоги… — Запомни, моя бесценная: где есть боль, там нет меня! Вот единственный способ избавиться от моего внимания».
«Боль тела? — переспрашиваю я. — Ведь на боль моей души ты кидаешься, как беркут на добычу!»
Не удостаивая меня ответом, он делает несколько шагов к двери в смежную комнату, за которой спит Грег, и не то просачивается сквозь нее, не то просто растворяется в вязком сумраке ночной квартиры.
Мой страх тает куда медленнее, ужасно хочется позвать Грега, но я не решаюсь — все‑таки не настолько мы еще близки, чтобы ему отгонять от меня ночные кошмары. Сон отлетел без следа. Осторожно‑осторожно я поворачиваюсь на правый бок, подсовываю под голову здоровую руку — может, в такой позе уснется быстрее. Тишина чутко подрагивает, что‑то непонятное мне творится в темноте, но не покидает ощущение, что произошло еще не все, чему должно произойти.
Внезапно из комнаты доносится голос Грега — сонный и неприятно удивленный:
— Да как ты вообще смеешь предлагать мне такое?
Ответа не следует, а может, он просто не рассчитан на мои уши, но все равно я моментально обращаюсь в слух. И снова реплика Грега, на этот раз отчетливее и куда более раздраженно:
— А кто бы ты ни был! Хоть архангел Гавриил!
Так, это делается совсем интересно… Что же этот нелюдь вздумал предложить Грегу?
— Не беспокойся, я знаю достаточно. Главное, знаю, что госпожа Леонора прекрасно без тебя обойдется. В любой форме. А я — тем более! — промежутки тишины между ответами Грега делаются все короче, а тон его — все более взбешенным: — Ну например, могу дать тебе по морде. Морда у тебя, как я вижу, имеется, да такая, что кирпича просит… Думаешь, не получится? А ты думай поменьше! — за этими словами раздается звук удара и звон стекол в книжном шкафу — кажется, кого‑то приложили о сей предмет мебели. И кажется, этот кто‑то — отнюдь не Грег… — Нет, я не ее Поборник! Но тебе и так мало не покажется!
Дверь распахивается, и в свете уличного фонаря, упавшем на пол, взору моему предстает совершенно невероятная картина: Грег, в одних плавках и взлохмаченный после сна, держит за шиворот Звездного, чье сияние изрядно потускнело, да и вообще вид стал куда более материальным и каким‑то подержанным. На моем лице против воли расплывается довольно дурацкая улыбка.
Бросив в мою сторону извиняющийся взгляд, «черный менестрель» одним пинком вышвыривает демона в коридор и сам исчезает там же. Некоторое время оттуда доносится напряженная возня, грохот падающих предметов, дребезг чего‑то бьющегося — не иначе, плафон разгрохали… И как финал — стук распахиваемой входной двери, заключительный, особо мощный удар и снова хлопок дверью. На минуту воцаряется тишина. Затем стремительные шаги, Грег возвращается в мою комнату и присаживается на край постели — совсем так же, как тот, изгнанный им… И снова я заговариваю первая:
— Чего он хотел от тебя?
— Тебе действительно нужно это знать? — голос его неожиданно вздрагивает.
— Думаю, что да.
Лицо Грега становится напряженным, и он выговаривает, старательно копируя знакомые мне интонации:
— «Дай мне стать тобой. Позволь мне войти в тебя. Я знаю, как ты к ней относишься, но без моей поддержки она никогда не станет твоей. Поделись со мной смертным телом, и лишь у тебя будут ключи от ее желания…» — он низко опускает голову и уже своим голосом доканчивает: — Ненавижу! Прав был твой отец — очень трудно устоять против ТАКОГО…
Звездный — в обличье Грега… Меня непроизвольно передергивает.
— Грег, но если он предложил такое, это значит, что… — я осекаюсь, не умея назвать… В голову лезут идиотские формулировки типа «я тебе совсем не безразлична», «ты ко мне неравнодушен» — не умею я говорить об этих вещах, не умею, черт возьми, и похоже, так никогда и не научусь! Как доходит до дела — сразу приступ высокого, трать‑тарарать, косноязычья!
В темноте не разглядеть лица, но Грег все равно отворачивается — в смущении?
— Я позвал — теперь я сам понимаю, что позвал, — и ты пришла. Другая, не как все люди — ослепительный свет под покрывалом тьмы, и та песня была про тебя. Но я спугнул тебя настоящую, и ты стала просто человек, и тебе было очень больно — я почти физически ощущал твою боль. А потом пришли другие из… из твоего клана и стали все мне объяснять. И я понял, что на самом деле ждал тебя всю жизнь, как высшего смысла, и наконец дождался. Только не знал, что это окажешься именно ты. А сейчас ты лежишь здесь в старой рубашке, в бинтах и гипсе, и волосы давно не мытые, но мне все равно хочется обращаться к тебе — «госпожа Леонора», — он умолк и потом прибавил отчаянно: — Вот. Теперь я все сказал, и можешь делать со мной, что пожелаешь.
И тут снова, как тогда в Кармэле, на меня накатывает, и я вижу четкую картинку: осенний лес, обращенный в живое пламя клонящимся к закату солнцем, костер — и Грег, в лиловом и оранжевом, высыпающий в огонь охапку сухих листьев. Грег?.. Картинка держится несколько секунд и гаснет, и вокруг меня начинает плясать водоворот: черное, лиловое, пурпурное, серое… набегающий фронт грозы, длинные черные волосы по ветру… затем, вспышками, что‑то вроде сцены, бешеный, счастливо пылающий взгляд темных глаз в обрамлении черно‑лиловых росчерков, и совсем близко — пламя хорошо знакомых мне медных волос, и две гитары, звучащие в лад на фоне флейты…
— Йерг‑гинт… — срывается с моих губ. — Хранитель янтаря… — а в голове стремительно крутится: он же действительно вторая моя половина, ибо он Земля и Вода, а я — Огонь и Ветер! Значит, и в самом деле стало по слову моему — я исполнила, что обещала, и он дарован мне в награду. Именно он — память внезапным озарением подсказывает, что я не назвала имени там, в святилище, а Флетчер не был мне дополнителен, он был Водой и Жизнью… Но все это остается в голове, а вслух я произношу только Имя:
— Йерги…
Он вздрагивает всем телом и, не найдя моей здоровой руки — она под подушкой, — хватает меня за обнаженное плечо:
— Как ты… Как вы назвали меня, госпожа Леонора?
— Элендис, — отвечаю я, и голос мой звучит странно для меня самой. — Теперь можно Элендис, и никаких «вы». Я назвала тебя твоим Истинным Именем, Йергитт Ломеанор, и в имени этом янтарь, как у моего отца и Гитранна. Ты тоже из нашей семьи, Йерг, ты тоже сродни Огню, хотя и не ему причастен…
— Я?! Но я же простой смертный, я никогда…
— Даже простой смертный всегда причастен одной или двум стихиям, — произношу я в сотый, наверное, раз за свою многотрудную жизнь, но все равно не выходит назидательно. — Но ты, не рожденный одним из Братства, все же больше простого смертного, пусть твоя сила и скрыта до поры — иначе зачем эта янтарная мета?
— Откуда это известно тебе?
— Я Огонь, — отвечаю я. — Я вижу Суть вещей, и мне дано читать имена. Верь мне, Йерг. Ты уже доказал свою силу, — и вот тут я позволяю себе ухмыльнуться до ушей. — Кому из так называемых простых смертных было бы под силу набить морду существу, лишенному плотного тела?

Гипс с меня сняли за три дня до здешнего Нового года. Левая рука висела плетью, ноги совсем разучились ходить. Йерг — теперь я называла его только так — тут же разогнал всех сиделок («все равно на пятом курсе не сессия, а так, баловство») и сам занялся мной. С его помощью я заново училась ходить. По квартире передвигалась, опираясь на его руку, — одна мысль о том, чтобы пользоваться костылями, бесила меня до судорог. А потом он часами разминал мои отекшие ступни, да не только разминал — Серраис показал ему те немногие приемы целителей, которыми владел сам, и Йерг перенял их на удивление легко… С каждым днем я все больше убеждалась, что он наш, наш всей сущностью своей, и был просто обречен встретиться с нами — и со мной…
Новый (по‑здешнему — тысяча девятьсот девяносто шестой) год мы встречали вдвоем. Йерг добрался до моей сумки и, невзирая на мои слабые протесты, заставил меня надеть коричневое с золотом платье и все украшения, даже волосы сам завернул под гребень, ибо левая рука слушалась меня еще очень плохо… «Я хочу видеть тебя в обличье, достойном тебя… Как жаль, что ты еще не скоро сможешь танцевать!» А сам вышел к столу в черном, с волосами, прихваченными тонкой цепочкой из желтого металла. Другой на его месте, уверена, и плащ набросил бы, но вкус Йерга — или наша с ним, одна на двоих, Огненная интуиция? — подсказал ему, что в этой камерной обстановке плащ будет не слишком уместен. И весь вечер вид у него был такой, какой, наверное, бывает только у мальчишки, все детство клеившего модели и игравшего в морские сражения и наконец попавшего на самый настоящий парусный фрегат! Впервые за жизнь — НАСТОЯЩЕЕ!..
Мне было трудно двигаться, и мы почти весь вечер просидели в креслах друг напротив друга, и гитара не успевала остыть от рук Йерга. Он пел все, что насочинял за свою жизнь, — а сочинять он, как и я, начал в пятнадцать, да и лет ему было ровно полугодом больше, чем мне — он пришел на свою Суть двадцать шестого февраля. («Идеальная зодиакальная пара», — как‑то обмолвился он и тут же поспешно отвел глаза.) Песни у него были необыкновенные. Зачастую несовершенные по форме, они поражали силой воздействия — не той бешеной энергетикой, к какой я привыкла и какой меня покорил Гитранн, но мягкостью и тонкостью в сочетании с нервной напряженной дрожью. А некоторые, такие, как «Дорога Хозе» или «Грааль в песках» вообще казались мне дивно благоуханными цветами… Да что рассказывать — их надо слышать, и скоро их услышат многие, я об этом позабочусь!
Мне осталось досказать совсем немного… Но, наверное, можно и недосказывать — вы уже и сами все поняли. А чем иначе объяснить, что я давно прекрасно хожу, что уже минул апрель и начался май, а я все еще живу здесь, у вас на Техноземле, в маленькой квартирке Йерга?
Последнюю неделю стоит жуткая жара, но у нас дома всегда прохладно. Йерг уже не ходит в свой архитектурный, а целыми днями лежит на полу и чертит дипломный проект — через месяц у него защита. Глядя на него, и я взялась за свои давно заброшенные «Средства воздействия» — хочешь не хочешь, а Академию культур надо как‑то кончать. А по ночам, когда спадает жара, мы берем магнитофон Йерга и идем за два квартала в тот самый Нескучный сад, где якобы водятся черные менестрели. Там, на просторе, вдалеке от любопытных глаз, я танцую — вспоминаю свои старые вещи и придумываю новые.
К сожалению, Йерг пока не умеет играть для моих танцев. Зато вчера он, дико смущаясь, показывал мне самую последнюю свою песню — «Танец для саламандры». По‑моему, это лучшее, что у него сейчас есть, я до сих пор хожу под впечатлением: «На моей струне — восемнадцать струн, на моей руке — восемнадцать рун…»  А сегодня утром со мной по магическому кристаллу связывался Гитранн, и этой ночью мы попробуем поработать втроем.
С каждым днем я получаю новые подтверждения, что наша встреча вовсе не была случайностью — мы оказались обречены на нее, ибо ему была нужна я, а мне — он. Может, даже машина та — всего лишь последний всплеск ярости Тени, бессильной злобы на уже свершившееся…
Что вы говорите? Боги мои, какие мелочи вас интересуют! Нет, я еще ни разу не была близка с Йергом, но похоже, это не за горами — вот уже месяц мы ложимся спать в одну постель. Или для вас такое вот рыцарское преклонение само по себе ничего не значит?
Да, я все понимаю. Я все прекрасно понимаю. Очень может быть, что года через полтора я потеряю и этого человека, и снова буду орошать подушку слезами и сушить губы одним и тем же вопросом — почему мы не вместе?
Но, по крайней мере, у меня будут эти полтора года…
А кроме того, похоже на то, что Йерг не слабее меня. То есть, конечно, слабее — но немногим.
Так что я еще с удовольствием поиграю в эту игру!

1995—1998 гг., окончательная редакция 14—15.02.2000